Ракитин взял ее двумя пальцами, осторожно, и поднес к лампе. Саму монету оглядел мельком, а вот узел рассматривал долго, поворачивая то одной стороной, то другой. Потом бережно положил на стол.

— Знаю я про эти узлы, — сказал он. — Большая печать, редкая. За деньги ее не купишь, сколько ни предлагай. — Он поднял глаза на меня. — Я, доктор, о чем-то подобном догадывался еще тогда. Человек с улицы приносит сведения, какие агентура добывает годами, причем безуспешно. Ясно, что отблагодарил его кто-то очень осведомленный, и отблагодарил за что-то очень серьезное. Я мог надавить и дожать. Не стал. Надавил бы — потерял бы и вас, и источник. А так, видите, дождался: вы рассказали сами, и в самую нужную минуту.

— Вы всегда все знаете наперед?

— Если бы. Я просто умею ждать, доктор. В нашем деле это главный талант, остальному учат.

Он побарабанил пальцами по столу и заговорил уже другим тоном.

— А теперь глядите, как все поворачивается. Я собирался вводить вас в Харбин с нуля, с улицы. Это месяцы: слухи пустить, знакомства завести, доверие выждать, и все равно вас проверяли бы на каждом шагу. А вы, оказывается, не с улицы. Вы человек, который вытащил с того света их хозяина, и у вас его знак. Вам не надо втираться в доверие, вы уже гость. Понимаете разницу? Гостя проверяют вполглаза. Лучшего входа не купишь ни за какие деньги. Его можно только заслужить, и вы его уже заслужили. Скальпелем.

— Если хозяин еще жив.

— Даже если помер, знак в силе. Такие вещи там переживают владельцев. — Он подвинул монету ко мне. — Уберите и берегите. Пуще генеральского браунинга.

Я убрал монету в нагрудный карман. Ракитин проводил ее взглядом и кивнул, будто поставил галочку в невидимой ведомости.

— Я согласен, — сказал я. — Деваться все равно некуда, вы это поняли раньше меня. Но есть загвоздка, и зовут ее Мищенко. Он меня не отпустит. Он меня, по-моему, уже мысленно зачислил к себе до конца войны.

— Просить его и не нужно, — спокойно сказал Ракитин. — Бесполезно. Пошлет. Меня пошлет, ведомство мое пошлет, и будет в своем праве, вы человек его отряда. Поэтому просить никто не станет. Приказ придет сверху. С такого верха, что его превосходительство крякнет, выругается и возьмет под козырек.

— С какого же?

— Увидите. — Он отпил остывшего чая. — До того служите, лечите и молчите. Мищенко будет знать про госпиталь, это в бумаге напишут. Про остальное не будет знать никто. Ни он, ни Стрижак ваш, ни одна живая душа. Чем меньше людей знает, тем лучше. Это, доктор, арифметика нашей службы.

Он поднялся, показывая, что разговор окончен, снял с гвоздя сумку и достал из нее два сложенных листа. Я узнал их сразу. Мое прошение об отчислении из Красного Креста по расстройству здоровья. И приказ о моем изгнании из отряда за порочащее поведение, тот самый, задним числом.