Пятеро. За одну ночь, в моем бараке.

— Происшествия. — Дьяконов перевернул страницу. — Во втором хирургическом в третьем часу кровотечение из культи бедра, шестые сутки после ампутации. Больной жив, но обескровлен, пульс сто двадцать восемь. Там же еще один: температура упала с тридцати девяти до тридцати пяти и шести, холодный пот, пульс нитевидный. Впрыснута камфора, дважды. К утру держится.

— Живой?

— Живой. Но, полагаю, ненадолго.

Полагает он правильно. Такое падение температуры при гнойной ране означает не улучшение, а наоборот: организм перестал сопротивляться. Это сепсис, и до вечера тот, скорее всего, не дотянет.

— Дальше.

— В четвертой палате терапевтического у нижнего чина сыпь на груди и животе. Осмотрел, вызвал Аркадия Фомича.

— Чесотка, — сказал Рубцов. — Ходы типичные, между пальцами тоже. Никакого тифа. Больного в баню, белье в дезинфекцию, палату осмотреть всю.

— Слава богу, — сказал Сазонов. — Все?

— Все.

— Садитесь. — Сазонов положил ладонь на ведомости. — Теперь главное, господа. В три пополудни на станцию приходит санитарный поезд от Мукдена. Нам предписано принять двадцать восемь тяжелых. Двое офицеров, двадцать шесть нижних чинов. А коек нет.

По столу прошел общий вздох.

— Восемьсот мест, лежит больше тысячи, — сказал Бекетов. — Глеб Ермолаевич, мы в декабре подавали…

— Мы подавали и в ноябре. — Сазонов даже не поднял головы. — Поэтому делаем то, что делаем всегда. Господа ординаторы: сегодня на обходе всех, кто стоит на ногах и держит ложку, выписать в выздоравливающие батальоны. Всех. Кто более-менее пришел в себя, готовить к эвакуации в Россию ближайшим санитарным поездом, с описью и скорбными листами. Списки мне на стол к полудню.

— Двадцать восемь тяжелых, — сказал Вельский. — В чистое хирургическое я возьму шестерых, больше не возьму. У меня операционная одна.

— Возьмете десять.

— Восемь.

— Десять, Леонид Аркадьевич. Остальных разберем по отделениям.

Лебедева поднялась, не дожидаясь приглашения, и заговорила голосом человека, который произносит одно и то же третью неделю.

— Глеб Ермолаевич, я обязана повторить про материал. Марли осталось на два дня при нынешнем расходе. Бинты стираные, из прачечной, идут все, до последнего, я уже перевязываю стираным даже в офицерском. Спирта в отделениях совсем мало.

— Фридрих Густавович?

Провизор развел маленькими руками.

— Из аптеки отпущено все, что было. Требований у меня на столе на сорок ведер, а получено на месяц пятнадцать, и половину я уже выдал. — Он говорил с легким акцентом, аккуратно расставляя слова. — И я вынужден заметить, господа, что расход спирта в госпитале превышает всякую разумную норму. Употребление его на растирания и дезинфекцию я понимаю. Употребление его внутрь персоналом я понимать отказываюсь, сколько бы меня на этот счет не пытались просветить.