Мне об этом рассказал жандармский штабс-ротмистр, принявший дела Векшина, — рассказал скупо, служебно и с двумя дополнениями. Первое: в бумагах менялы нашлась копия старого запроса «о причинах обнаружения батареи». Осенью я гадал, отчего японец так быстро свёл таблицы на батарею Рощина. Больше не гадал. Второе ротмистр выложил, помедлив: там же лежал черновик описи бумаг, отправленных в комиссию «от доброжелателя», — и первым номером в той описи значилась расписка торгового дома «Ван и сыновья». Свою лучшую улику Аркадий Петрович получил из тех же рук, которые кормили японца.

Второе заседание собрали без присяги и без письмоводителя — протокол вёл сам артиллерийский полковник, и одно это говорило о состоянии дел больше любых бумаг. Ставров доложил сухо: делопроизводство комиссии скомпрометировано, материалы дознания переданы по принадлежности, огласка признана вредной для обороны. Потом положил перед собою чистый лист и повернулся ко мне.

— Остаётся вопрос, ради которого комиссия существовала, Андрей Николаевич. Происхождение ваших расчётов. — Он говорил без нажима, почти скучно. — Есть два способа его закрыть. Первый: признать вас автором. Тогда дело живёт, и живёт вопрос — откуда автор знал то, чего не знал никто. Этот вопрос переживёт и меня, и вас; его будут задавать другие люди, с меньшим тактом. Второй способ: признать, что автора нет. Расчёты — совокупный труд многих чинов. Совокупному труду вопросов не задают: у него нет лица, которое можно спросить.

Он выждал и добавил — единственный раз за всё заседание посмотрев мне в глаза:

— Подумайте, что вам дороже: чтобы наставления носили ваше имя — или чтобы по ним тралили.

Вилка была честная, и он знал, что она честная, и знал, что я это вижу. И имя было не пустяк, как ни поверни. Имя — это представление, которому дают ход; это разговор в штабе не с табурета; это, чего уж скрывать, строка, которую когда-нибудь прочла бы Вера Алексеевна, — на четверть секунды я увидел эту строку напечатанной. Потом увидел другое: дело, живущее год за годом, и новых людей с меньшим тактом, задающих всё тот же вопрос. Я подумал о четырёх часах утра, на которые назначены тралы.

— Пишите: совокупный труд, — сказал я.

Полковник, выводя формулу, приостановился на полуслове и посмотрел на меня — долгим, не служебным взглядом. Потом перо заскрипело дальше.

Формулу отделали к вечеру: «наставления и расчёты, послужившие к пользе обороны, суть плод совокупной работы чинов штаба, отряда и сухопутного ведомства; установление единоличного авторства признано невозможным и излишним». Излишним. Моя фамилия исчезла из дела, из наставлений, из представлений — отовсюду, кроме вахтенных журналов.