Японец опомнился на четвёртой минуте. Его полевые батареи из-за гребня стали искать сапу. Потом — нас. Шрапнель дважды прошла над НП, посекла бруствер, брызнула снегом. Мы вжались в мёрзлую землю. Телефонист накрыл аппарат собой, как наседка.

Четверть часа кашля — и в сапе свистнули. Охотники пошли.

Шли молча, без «ура», крадучись — школа Черных добралась и до пехоты. Снег съедал всё. Только на самом бруствере ночь лопнула: винтовочный треск, гранаты, звериный рёв рукопашной.

— Батарея, — сказал я в трубку. — По ходу сообщения — огонь.

Батарея Рощина легла отсечной стеной — поперёк лощины, по которой к редуту сползал из тыла японский резерв. Рощин вёл огонь по слуху и по вспышкам. Поправлял прицел вполголоса, скороговоркой. В этой скороговорке возвращался к жизни человек, которого четыре месяца назад несли с гребня на полотнище.

Вторая трубка молчала. Я дунул, крутнул ручку — глухо. Провод к бухте перебило шрапнелью.

— Порыв! — телефонист уже полз по нитке, в снег, в темноту, разматывая за собой запасной конец.

Лощина без морского огня оживала. Резерв вставал — и пошёл не сквозь огневую стену, а краем, под самым гребнем, мёртвым для батареи пространством: туда снаряды Рощина не ложились, чтобы не задевать своих. До бруствера этой обходной струйке было десять минут ходу. Решать было некому, кроме меня.

— Перенос влево двадцать, прицел меньше два, — сказал я Рощину. — Под гребень. К самым цепям.

Он на мгновение оторвался от трубы. Он не спрашивал взглядом, понимаю ли я, что заказываю. Он проверял, я ли это заказываю.

— К самым, — повторил я.

Батарея легла ближе. Ещё ближе. Шрапнель секла обходную струйку в упор — и недолётами хлестала по гребню, за которым лежали наши цепи. Кто-то там сейчас вжимался в снег под своим же огнём и поминал корректировщика всем, что знал; я бы на его месте поминал. Резерв смялся, потёк назад. А потом трубка в руке хрипнула и ожила.

— Канонерки. По устью лощины, квадрат восемь. Беглый.

С бухты, из-за спины, пришёл гул — «Бобр» и его пара положили шестидюймовые в устье лощины, с перелётами и без, но часто. Отход резерва стал бегством. К рассвету в лощине не осталось ничего, что хотело бы к редуту.

А редут к рассвету был наш.

Я поднялся туда с первым светом, когда охотники ещё выкуривали гранатами последний блиндаж. Водопроводный — из-за которого крепость с сентября сидела на голодном водяном пайке и с которого чужие корректировщики полгода глядели в тыл соседним фортам — лежал разворочен, завален своим и чужим, и сапёры Кондратенко уже разворачивали его горжу лицом на восток, к прежним хозяевам. У разбитого дальномерного поста, среди стреляных обойм, валялась зрительная труба с иероглифами на кожухе. Её подобрал молодой охотник, повертел и передал офицеру — молча, как сдают казённое имущество.