Кондратенко я застал на инженерном дворе, среди штабелей кровельного железа. Он похудел за зиму, оброс к скулам жёсткой тенью, но двигался всё так же — быстро, экономно, по расписанию, составленному на год вперёд.

— А, лейтенант. — Он показал на длинные ящики под брезентом. — Трубы готовы. Все шесть, и мины к ним — на четыре ночи работы. Гобято просил передать: с вас — тыльные скаты.

— Когда, ваше превосходительство?

— Завтра. Пока на севере гремит — самое время прибрать своё. — Он посмотрел на меня искоса, коротко. — Водопроводный, лейтенант. Полгода город пьёт ржавую жижу из цистерн по счёту кружек. Долг за крепостью с сентября. Пора платить.

* * *

Ночь на штурм выдалась с мокрым снегом — таким, что глушил шаг лучше всякой команды.

Сапёры Кондратенко за три недели дотянули сапу до самого гласиса редута: японец, севший на Водопроводном в сентябре, сам выучил нас этому ремеслу, и теперь его наука возвращалась к нему с процентами. В головах сапы, в нишах, укрытых от дождя рогожей, стояли трубы Гобято — шесть стволов, задранных в чёрное небо, при них расчёты Власьева, на снегу — ряды шестовых мин, похожих на огромные оперённые стрелы.

Мне с этой ночи причиталась не сапа. Мой пост был на левом НП, на скате Скалистого кряжа, где сходились провода: полевой телефон к батарее Рощина и вторая нитка — вниз, к бухте, где на малой воде сидели «Бобр» и две канонерки, пристрелявшие тыльные скаты редута ещё с осени. Рощин добрался на НП сам, без палки — впервые с октября; правое плечо он всё ещё нёс чуть выше левого, будто прислушивался им.

— Только не говорите мне беречься, Андрей Николаевич. — Он подвинулся, освобождая мне место у бруствера. — Это моя батарея. И мой редут.

Кондратенко перед делом прошёл по сапе сам — из конца в конец, пригнувшись, трогая рукой то мину на снегу, то плечо охотника, и после его прохода в сапе стало тише и теплее, как в избе, где протопили. Начальству положено провожать войска словом; он провожал ладонью.

Потом было ожидание — особое, сапёрное, какого на воде не бывает. На воде перед делом всё движется; тут всё лежало. Лежала пехота в сапе, дыша в рукав. Лежали мины на снегу. Лежал снег на минах. Где-то внизу, в темноте, покашливал — в кулак, в три погибели — простуженный охотник, и я слушал этот кашель с нежностью, какой сам от себя не ждал.

В третьем часу трубы ударили.

Звук у миномёта Гобято дурной. Не выстрел — тяжёлый горловой кашель. Потом долгий свист падающей мины. Шесть кашлей слились в один. На бруствере редута встало зарево. Раз. Другой. Третий. Шестовые мины ложились в упор, с полутораста шагов — туда, куда пушка с закрытой позиции не достала бы и за неделю. Проволоку рвало вместе с кольями. Блиндажи вскрывало — с одного подняло весь накат, целиком, как крышку.