Я свернул депешу и пошёл к Кондратенко. Не моё это было дело: я лейтенант, он генерал, между нами десять ступеней чинов. Но пушки были мои, гора — его, а приказ бил по обоим. Хоть в этом мы с ним были ровня.

* * *

Кондратенко я застал не в штабе, а на работах — где же ещё. Дорога наверх шла мимо свежих воронок; глина по краям ещё курилась.

Он стоял у недостроенного бетонного бруствера, без шинели, в одной запылённой тужурке, и слушал инженера — тот что-то доказывал ему, тыча в чертёж. Ветер таскал по площадке цементную пыль; пахло сырым бетоном и махоркой. Я подождал, пока кончат, и доложился коротко, по-флотски: так и так, ваше превосходительство, получен приказ снять с фортов морские орудия и команды. В том числе мою батарею.

Он повернулся, и я впервые увидел его лицо вблизи. Немолодое, серое от недосыпа, с глубокими складками у рта. Глаза умные и недобрые, и в них — усталая злость человека, который месяцами тянет ношу не по силам и знает, что бросить нельзя.

— Знаю, — сказал он. — Мне это уже передали. — Он помолчал, разглядывая меня, не как генерал лейтенанта, а как мастер — чужой инструмент: на что годен. — Ваша батарея — правый фланг, морские шестидюймовые? Те, что давеча картечью отбили приступ на третьем?

— Так точно.

— Хорошо отбили. — Он сказал это без похвалы, как заносят в ведомость. — И вот их-то от меня и забирают. А чем прикажете встречать следующий приступ — образами?

Я молчал. Он ответа и не ждал — думал вслух.

Тут подбежал сапёрный унтер с вопросом. Генерал, не прерывая мысли, ответил — про крепления галереи, лес-де класть не вдоль, а поперёк. Три слова, по-инженерному. Унтер убежал; Кондратенко повернулся ко мне, будто и не отвлекался.

За полчаса, что я при нём простоял, к нему подбегали ещё трижды: заклинившая пушка, прорванная водопроводная труба, куда девать пленных. Всякий раз он решал на ходу, коротко, не заглядывая в бумагу, и отпускал. Бумаги при нём будто вовсе не было — была голова, в которой умещалась разом вся гора.

— Флот, — сказал он, и в голосе не было обиды на флот — была горечь человека, у которого отнимают руки. — Флоту назначено иное. А крепости, стало быть, назначено стоять без флотских пушек, на голом упрямстве. Хорошо рассуждать об ином за сотни вёрст. — Он оборвал себя и поглядел уже иначе, цепко. — Вы ведь не за тем пришли, лейтенант, чтоб мне посочувствовать. Вы зачем пришли?

И тут я сделал то, ради чего, не сознаваясь себе, и шёл: предложил ему себя.

— Чтобы остаться, ваше превосходительство, — сказал я. — Пушки, может, и заберут — против высочайшей воли не пойдёшь. Но пушка без выученного расчёта мёртвая, а сухопутные с морскими орудиями мучаются. Оставьте часть моих комендоров на фортах — не флотской командой, а прикомандированными к вашей артиллерии. Берусь: они и из оставшихся орудий выжмут вдвое. И сам останусь при них, если позволите.