— А правее не выйдет, ваше превосходительство, — ответил я. — Правее гребень. Настильным лягу в свою землю.

— Гребень срыть, — сказал спокойно. — Аршина полтора. Дам вам сапёров на ночь.

Я прикинул. Полтора аршина — и сектор ложился ровно между амбразурой и гребнем, узкой, но чистой полосой на всю лощину, откуда и лез японец. Он это увидел раньше меня, с земли, без моих кроков; увидел, как читают чертёж, которого перед ним нет.

Он присел на корточки у станка, там, где комель бревна упирался в грунт, и надавил ладонью — не глядя, на ощупь, как щупают, свежа ли кладка. Земля под настилом дала слабину, палец ушёл на сустав.

— Тут поплывёт, — сказал, не поднимаясь. — Первым же залпом просядет на дюйм, и вся ваша наводка — коту под хвост. Глину надо бить, а не подсыпать, — подсыпанная под отдачей ходит.

Я тронул то же место. Он был прав: грунт под свежей подсыпкой дышал. На корабле такого не бывает — там сталь под сталью, палуба не уйдёт; а тут пушка стояла на живой земле, и земля с ней спорила. До этого я мерил только углы. О том, что стреляет не орудие, а орудие с грунтом заодно, мне сказал он — присев на корточки, руками.

— Ляжет, — отозвался я. — Только тогда и накатник переберём: на новом угле старую тумбу вырвет с болтами.

— Переберёте. — Он не спрашивал, потянет ли моя команда, — сказал, как о решённом. — Тумбу на два ряда костылей, и лес поперёк, не вдоль. Вдоль расколет отдачей.

Лобов, не разгибаясь, глянул на генерала снизу — блёклым северным глазом, оценивающе, как глядят на чужого, что вдруг заговорил на твоём языке. И промолчал; но лом в его руках пошёл вернее.

Дальше говорили уже без чинов, над станком. Он знал крепления и грунт, я — отдачу и настил. Где он тыкал в схему галерейным лесом, я договаривал про накат; где я мерил угол возвышения, он на глаз кидал, сколько сдержит бруствер. Схлестнулись раз — на секторе: он гнул полосу обстрела шире, чтоб доставала до соседней лощины, я упирался, что на пределе угла отдача пойдёт вкось и станок поведёт. Спорили коротко, без обид, двое над одним делом. Сошлись на том, что широкий сектор возьмём вторым орудием, с крепкого грунта, а это оставим узким и точным. Он уступил там, где я знал лучше, — и заметно было, что уступает не из вежливости, а потому, что довод лёг. Два ремесла сходились на одной пушке и не мешали друг другу — как сходятся плотник и кузнец над санями, каждый в своём, а сани общие.

— Морскую отдачу вашу я под землю не загоню, — сказал под конец, распрямляясь. — Но упру во что стоит. У меня тут всё на упоре держится — и люди тоже.