— Есть.

— И я даже склонен поверить, что в январе вы и вправду были умный молодой человек с хорошим воображением. — Он закрыл тетрадь, но мне её не вернул: отложил к своему краю стола, под локоть, будто она была уже приобщена к делу. — Одно только, лейтенант. Тетрадь ваша — январская.

— Январская.

Я повторил за ним это слово ровно, как эхо. Но по тому, как он смаковал «январь», ясно было: он нащупал прореху в моей броне и сейчас в неё ударит. Оставалось ждать удара.

— А Дальний вы жгли в мае. — Он смотрел на меня прямо, и в скучных его глазах впервые проглянуло что-то живое, охотничье. — В январе, в этой вашей умной тетради, про Дальний есть — верно, про его цену для осады. А про то, что вы сами явитесь и спалите его дотла, вопреки прямому мнению штаба, — про это в январе не написано. И про три дня Наньшаня — общими словами, а не в тот день, когда вы стояли на «Бобре» и правили огонь. Тетрадь прикрывает, что вы предвидели в январе. А чем дальше в войну, тем меньше вы предвидите — и тем вернее угадываете. Странно, не находите? Обыкновенно бывает наоборот.

Я не нашёлся сразу, что ответить, и это было хуже всякого ответа. Он попал в то, чего я и сам себе боялся сказать вслух: тетрадь прикрывала январь, а январь с каждым днём войны отодвигался всё дальше за спину.

Я собрался. Пауза вышла на один вдох длиннее, чем следовало, и он её, конечно, заметил.

— Война, ваше высокоблагородие, не стоит на месте. И я с нею. В январе я рассуждал у карты. Теперь рассуждаю у пушки. Метод один, только материал под рукой свежее. Оттого и точнее.

— Может быть, — сказал Ставров. — Может быть, и так. — И по тому, как легко он согласился, я понял, что не убедил его нисколько.

* * *

Он вернул мне тетрадь — не сразу, подержав ещё, будто взвешивая, не оставить ли себе, — и я спрятал её обратно в карман, к самому телу, и рука у меня, кажется, была спокойна.

— Вопрос о вашем расчёте, — сказал он, поднимаясь и собирая бумаги в прежний ровный порядок, — я снимаю. Снова. Покуда.

— Покорно благодарю.

— Не за что. — Он одёрнул мундир. — Я вам, лейтенант, не враг и не завистник, что бы вы там ни думали. Я служу порядку. А порядок простой: кто знает больше положенного — умей сказать откуда. Вы пока умеете. Я это уважаю.

Он двинулся было к двери, но у порога остановился и обернулся, и сказал последнее — уже совсем ровно, тем будничным голосом, каким сообщают о погоде:

— Только вот что примите к сведению на будущее. Бумага ваша январская и стара, а тот, кто её заверил, — далеко. Ротмистра Векшина ещё по весне, последним поездом, увезли в тыл; а там крепость обложили с суши, и меж вами нынче японская армия. Не дозовётесь. Держитесь вы, лейтенант, на двух подпорках: на той старой тетради да на адмирале Макарове, который вас накрывает своим именем всякий раз, как я подступаюсь. Крепкие подпорки, спору нет.