Линия уходила вперёд, не сбавляя. Сбавить — значило подставить всех под сосредоточенный огонь. И корма «Полтавы» поползла назад. Медленно, неотвратимо. Она отставала, отрывалась, оставалась одна на чистой воде между двумя эскадрами. С «Сторожевого», за версту, вся эта беда творилась немо — грохот боя съедал её без остатка. Оттого делалось только страшнее.

Того увидел это раньше нас. Он всегда видел такое первым. Из хвоста его линии тотчас вырвались двое — «Касуга» с его одиночной десятидюймовой пушкой да «Ниссин», те самые броненосные крейсера. Прибавили ходу и покатились наперерез, к отставшему броненосцу. Добивать.

«Полтава» ещё огрызалась — била кормовой башней по набегающим. Но била редко, вразнобой, как бьёт раненый, у которого не хватает рук на всё сразу. Свои ушли вперёд, чужие шли наперехват; каждый их ствол теперь был — её. Гаврилов у штурвала свёл зубы. Сигнальщик, не дожидаясь команды, уже тянулся к фалам. На «Сторожевом» поняли враз, что сейчас будет. Все глядели туда. Комендор у носовой пушки стянул фуражку и мял её в кулаке.

И тут с «Цесаревича», с адмиральского мостика, взвился сигнал — короткий, ясный, злой. Флагов я с такого расстояния не разобрал, но понял его прежде, чем передали с фалов. Весь смысл читался в одном: своих не бросаем. Мёртвый командующий бросил бы отставшего — своя шкура дороже. Живой — не бросил.

И сигнал этот предназначался мне.

— Отряду прикрыть «Полтаву»! — крикнул мичман, приняв фалами адмиральский приказ.

Я уже клал руль. Телеграф звякнул на самый полный. Палуба накренилась, брызги хлестнули через обвес. «Сторожевой» разворачивался назад, к отставшему, наперерез набегающим крейсерам. Четыре щепки шли выручать раненого исполина. Дело одностороннее; расплата за него будет своя.

* * *

Четыре миноносца против двух броненосных крейсеров — это не бой. Это заслон.

Потопить их мы не могли: наши сорокасемимиллиметровые пукалки для их брони — горох об стену. Мы могли одно: встать между ними и «Полтавой» и заставить с собою считаться. Веский довод у миноносца против большого корабля один, и лежал он у меня в аппаратах — мина Уайтхеда.

Пустишь ты её или нет — крейсер наверное не знает. Знает другое: одна такая рыбина в борт кончит его вернее, чем он кончит нас. Оттого, завидев миноносцы на сближении, большой корабль поневоле виляет, отворачивает, сбивает себе наводку. Тратит на тебя, мелкого, время и внимание, которых ждёт от него подбитый броненосец.

Вот этим я и располагал: угрозой. Пускать мину днём, в упор, под их огнём я не собирался — до неё было ещё далеко. Но знать им об этом было незачем. Минёры стояли у аппаратов по-боевому.