Чеглок подошел к женщине в толстом клетчатом пальто и сером вязаном платке, которая шагала чуть впереди нас.
— Прошу прощения, гражданочка…
Женщина отшатнулась к стене и крепче вцепилась в сумку из мешковины.
— Что такое? Я вас не знаю!
— МУР, агент Чеглок. У вас, гражданочка, эфирник на левом плече сидит. Вы бы в молельный дом сходили, сняли, а то мало ли что… Раскормите, просто так не отковыряете.
Женщина смущенно закивала и остановилась, явно задумавшись, идти дальше или сразу зайти в дверь в полуподвальное помещение, над которой висела кумачовый транспарант со словами Карла Маркса «Церемонии без веры — опиум для народа».
Когда в семнадцатом прогнали пинками царя Николашку, а следом за ним — и прочих паразитов, брюхатые попы кричали, что бог не допустит, если их прогонят из церквей и лишат платы за требы, что молодая Республика непременно погрязнет в эфирных паразитах, заполонится упырями и оборотнями, а потом рассядется земля и толпы чертей из пекла рванут сюда… И ничего. У бога было какое-то другое мнение на этот счет. Молитвы пресвитеров, из бывших солдат и рабочих, гнали эфирников не хуже, а зачастую и лучше, вода, освященная в котелке крестом с красной звездой, жгла вурдалаков не хуже, чем вода из золотой купели, а черти если и появлялись, то только вызванные колдунами, часто — теми же бывшими священниками…
Мы как раз прошли мимо двери в молельный дом, возле которой болтался оторванным углом знакомый плакат: панически орущего человечка тащат в разные стороны на толстой веревке, в одну сторону — несколько человек, в другую — узнаваемые таракан, вошь и эфирник. Да… Натерпелись мы на войне от этих тварей…
Над картинкой красовался лозунг «Спаси товарища, в чистоту таща!», а под ней — «Долой паразитов, видимых и невидимых!». Таракан имел залихватски закрученные усы и полицейскую шашку, вошь — круглое брюхо, с золотой цепью, а полупрозрачный эфирник — полупрозрачную же императорскую корону.
— Товарищ Чеглок, — я даже остановился, — а как же вы эфирника рассмотрели? Они же обычным глазом невидимы?
Начальник улыбнулся уголком рта, но не ответил.
— Ты, Степан, все правильно рассуждаешь. Вот только горячку пороть не следует. Завтра вызываем и Колыванова и Красную в МУР повесткой, а там разберемся. И, Степан… Купи ты какую трость. На твои «рупь-двадцать» смотреть больно.
14
Трамвай «Б», дребезжа звонком и отчаянно воняя свежей краской, катился по московским улицам. За окном прорычал грузовик, везущий доски на строительство сельхозвыставки.
Я сидел на деревянном трамвайном сиденье и задумчиво крутил в руках трость, купленную на Сухаревке. Обычная деревянная палка с выжженным узором, тяжелая и толстая, но мне с ней не по проспекту фистикулировать…