— Не трогайте! — выкрикнул Есенин, — Он вырвется!
— Да уж вижу… — Чеглок к бумажке и пальцем не прикоснулся, — Кровью писали?
А я-то думаю, чего у Есенина запястье перебинтовано…
— Да, — пробурчал поэт, — так надежнее…
— «…милый мой, ты у меня в груди…». В себя его вызвали и в груди запечатали?
— Да.
— Ох уж эти поэты… Пишут стихи, вкладывают в них душу, а на что такое стихотворение, да еще и кровью написанное, способно — не задумываются…
Так-то товарищ Чеглок прав… Только зачем нужно стихотворение, если оно без души написано?
— Да уж, — подытожил Чеглок, глядя на Есенина, — смелости и самопожертвования в вас хоть ковшом отчерпывай. А вот веры в советскую милицию — ни на грош.
Поэт обиженно засопел и отвернулся.
— Прибыл, — заглянул в комнату один из «кожаных».
— Отлично, — мой начальник подошел к телу Ягоды, — Хотите фокус? Але-оп.
И он отклеил бумагу со стихотворением ото лба мертвеца.
— НЕТ!!! — отчаянно закричал Есенин и выгнулся дугой. А потом…
Раздвоился.
Один Есенин упал обратно на пол, а второй, прошедший сквозь ремни, как сквозь дым, встал на ноги, качнулся… Пошел рябью, превратился в одноглазого старика с седыми бакенбардами — настоящего Нельсона — снова сменил облик, став неотличимым от лежащего на полу Ягоды, глумливо ухмыльнулся, крутанулся на месте — только полы плаща взметнулись — бросился к двери, высоко поднимая ноги…
— Сгинь.
…и лопнул. Исчез, оставив после себя только гниловатый запах, какой бывает в давно непроветриваемом подвале.
Я закрыл рот, так и не успев спросить, что творит Чеглок и зачем он освободил колдуна. В дверях комнаты стоял крепкий старик, с широкой черной бородой, чуть побитой сединой, посохом в руке… белым куколем на голове.
Патриарх Иосиф.
Кто еще смог бы одним словом отправить душу колдуна туда, где ее уже давно заждались?
Теперь я окончательно понял, что истории Нельсона, колдуна и двоедушца, пришел конец.
Дело номер… очередное… (эпилог)
— А это тебе, чтобы покушать днем, — Маруся впихнула мне плотный сверток из пожелтевшей газеты.
— Да я в столовую зайду… — вяло попытался отбиться я, зная, что моя любимая жена, при других обстоятельствах мягкая и покладистая, становится неуступчивой, как скала, когда нужно позаботиться обо мне. Что тут можно сказать? Приятно…
— Охотно верю. Что ты и впрямь собираешься в нее зайти. Сколько ты уже собираешься это сделать?
— Ну…
— Ты до сих пор не знаешь, где она у вас!
Ну, да, не знаю… Во-первых, с моей женой голодным ты все равно не останешься, а во-вторых — у меня просто нет времени ходить, искать эту столовую. Я вообще не был бы уверен, что она у нас в МУРе есть, если бы не бутерброды с икрой, которые оттуда иногда таскает Хороненко, щедро угощая всех в отделе.