В квартире горел свет — во всех комнатах. И первое, что сбивало с ног — запах. Он пробирался в ноздри едкой, затхлой пылью, с каким-то кисловатым, лекарственным душком. В комнатах пахло сыростью, старыми тряпками и давней, многодневной пьянкой. Обычное жилище алкоголика.

Типичная хрущевка, маленькая, тесная, с низкими потолками, которые давили сверху, как крышка гроба. Прихожая, точнее — крошечный коридорчик, упиралась в двери ванной. На вешалке, едва держащейся на гвоздях, висели драное старое пальто и стеганая телогрейка, покрытая масляными пятнами. Под ногами хрустел мусор — яичная скорлупа, окурки, крошки, обрывки газет.

Я прошел в зал. Комната была заставлена так, что в ней приходилось пробираться боком, как крабу. Основное пространство занимал большой продавленный диван. Какого он цвета был раньше, догадаться невозможно, сейчас его обивка по цвету напоминала летний асфальт — серая, с белесыми проплешинами. На нем лежало тряпье — застиранные простыни, одеяло с вылезшей наружу ватой.

Рядом, на облезлом табурете, стояла пустая бутылка из-под портвейна, в блюдце, полном окурков, дымилась папироса. Рядом валялся коробок спичек.

Обои на стенах когда-то были в веселенький цветочек и, видимо, светлыми. Теперь они стали желтыми, как зубы заядлого курильщика, в пятнах плесени и подтеках. Под потолком на обоях видны были черные отпечатки чьих-то рук. В углу колыхалась на сквозняке паутина, густая, как вуаль. Я подошел к окну. На подоконнике, заросшем пылью до состояния бархата, стояли три давно немытые кружки с коричневым осадком на дне и засохший фикус.

— Ну и где хозяин? — спросил я, скорее риторически.

Уже было понятно, что ловить здесь нечего. Но мой скептический настрой скоро прошел.

— О, да у меня гости! — раздалось от входной двери.

Оглянувшись, увидел человека неопределенного возраста. Он был здоров и широк в плечах, бугай, каких мало. За его плечом тощей тенью маячил Газиз.

— Ну что, мужики, составите компанию? — и он поднял вверх руку, в которой была зажата бутылка портвейна, ёмкостью 0.7 литра.

— Составим, — я усмехнулся. — Где пить будем, Иван Васильевич?

— Да в кухне, там места поболе, ответил первый муж Боннер и первым ломанулся на кухню, протаранив дверь. Дверь, стукнувшись о стену, жалобно звякнула стеклом.

Я прошел следом за ним к столу. Столешница была липкой на ощупь. На ней крошки, пятна, обрывок колбасной оболочки, пачка сигарет прима и сложенная вчетверо газета, на которой сох кусок хлеба с надкушенным краем.

Хозяин метнулся к раковине, выудил из горы грязной посуды стакан, наскоро сполоснул его тут же, под краном. Ножом срезал пробку и плеснул себе вина. Портвейн он заглотил в три глотка и, занюхав рукав, крякнул.