— Мы все понимаем, что атомная энергия, дав человеку невероятное могущество, создала и новые вызовы. И любая авария, особенно на такой критически важной АЭС, как Белоярская, это угроза не только Советскому Союзу, не только жителям Свердловска и окрестных городов, но и всему миру. И это только начало! — кликушествовал Андрей Дмитриевич, обильно жестикулируя.

— И вдвойне… нет, втройне преступно скрывать от населения, скрывать от мировой общественности масштабы трагедии. Я надеюсь, наши сопровождающие позаботились о костюмах радиационной защиты, о счетчиках Гейгера? — он повернул голову в нашу сторону.

Журналисты записывали его «речь» на диктофоны. Стоящий рядом солидный мужчина в костюме — представитель пресс-службы Министерства среднего машиностроения — укоризненно качал головой.

— Андрей Дмитриевич, ну вы за кого нас принимаете? Мы же профессионалы, — увещевал он Сахарова. — Вы же сами работали в Институте теоретической и экспериментальной физики и знаете, как у нас щепетильно относятся к безопасности сотрудников.

— Да, я знаю, как преступно халатно относятся к сотрудникам! Это постоянное облучение и переоблучение, и я об этом обязательно напишу в своих мемуарах! — Сахарова затрясло, на губах выступила пена, как это у него часто бывало в моменты сильного возбуждения.

— Адик, Адик, успокойся, пожалуйста! — со своего места подскочила Елена Боннэр. — Выпей таблеточку.

— Как вы смеете его нервировать? — набросилась она на пресс-секретаря. — Вы же видите, он болен! Он столько перестрадал, он облучен и переоблучен, а вы опять об этом напоминаете ему⁈ И перед общественностью, перед иностранными журналистами, вы провоцируете его на безответственные высказывания!

Сахаров в полуобморочном состоянии рухнул в кресло. Сидевший через проход капитан из девятки попытался помочь академику, ослабив галстук, но Боннэр разъяренной кошкой вцепилась ему в лицо.

— Не дам отравить его! Не дам! Тут представители общественности, тут корреспонденты! У вас ничего не выйдет! — визжала она.

— Самое время отправить эту парочку в больницу, — я нагнулся к Удилову. — Лучше всего в психиатрическую.

— Владимир Тимофеевич, карательная психиатрия, к сожалению, в прошлом, — в тон мне ответил Удилов.

— Согласен, маразм не лечится, — вздохнул я. — Но в больницу бы надо, для профилактики. По крайней мере, Боннэр там точно в контингент больных впишется, как родная.

Я проводил взглядом беснующуюся супругу Сахарова, которую двое сотрудников КГБ вели к выходу из самолета. Сам Сахаров семенил следом. Настроившись, уловил его мысли: «Это Леночка хорошо придумала, они специально везут нас в самое пекло, чтобы я не мог больше защищать людей от произвола властей».