Я выдержал паузу.

— До рассвета вы представите мне письменные объяснения. А сейчас — организуйте допрос пленных. Я буду присутствовать.

Привели пленных. Тот что был постарше, держался за живот. Молодой, с безумными глазами фанатика, баюкал перевязанную руку. Обоих поставили перед столом. Несмотря на раны, стояли прямо, не тряслись.

— Спросите, кто их готовил, — сказал я переводчику, не отводя взгляда от японца с перевязанным животом. — Русские из РОВС или японские инструкторы?

Переводчик затараторил. Раненый молчал, сжав губы. Тогда я медленно поднялся, прошел вокруг стола и остановился перед ним. Боль в боку тут же отозвалась резким уколом, но я лишь чуть заметнее сжал челюсти.

— Смотри мне в глаза, — сказал я, а переводчик перевел. — Ты можешь молчать. Это твое право, но тогда, как шпиона и диверсанта, тебя ждет расстрел. Станешь говорить — ты военнопленный. Тебя ждет лечение, питание, жизнь.

Глаза японца метнулись из стороны в сторону. Он что-то пробормотал.

— Говорит, их готовил полковник Огава, — перевел переводчик. — Из «Токуму-Кикан».

Молодой вдруг что-то завизжал и попытался кинуться на напарника.

— Увести! — приказал я.

Караул выволок молодого. Пожилой вдруг что-то быстро залопотал. Я вопросительно посмотрел на переводчика.

— Говорит, что всегда уважал русских, — принялся излагать тот. — Он начинал служить под началом полковника Орлова, пока того не похитила наша контрразведка. Также говорит, что хочет жить и что он много знает и может оказаться полезен.

— Достаточно. Уведите.

Пленного увели. А обратился к начальнику особого отдела полка.

— Ваши объяснения, товарищ лейтенант, я жду на своем КП через два часа. И план мероприятий по недопущению подобного в будущем. С рекомендациями по кадровым перестановкам.

Я поднялся из-за стола и вышел из штаба, не оглядываясь. Снаружи уже светало. Тимохин ждал у машины.

— В медсанбат, товарищ комкор? — тихо спросил он, глядя на мою пропитавшуюся кровью гимнастерку.

— На командный пункт, — отрезал я, тяжело опускаясь на сиденье многострадальной «эмки».

Боль была просто фактом. Как погода. Как наличие противника. Она не имела значения. Слабость была роскошью, которую я не мог себе позволить ни на секунду. Никогда. Тем более — сейчас, в ожидании больших событий.

* * *

Спустя три дня после ночного налета на КП, японская тактика изменилась. Вместо лобовых атак — мелкие уколы по ночам. Из темноты, с самых неожиданных направлений, слышался короткий, хлопающий звук выстрела из переносного миномета, и через секунду мина с воющим шепотом обрушивалась на окоп, на блиндаж, на склад.