Я взял трубку, и через секунду в наушнике раздался знакомый голос, уже привычно произнесший:

— Здравствуйте, товарищ Жуков. Как ваши дела?

— Здравствуйте, товарищ Сталин! — отозвался я. — Докладываю. Сегодня отразили три крупные атаки на центральном участке. Противник понес тяжелые потери в танках и живой силе. Наши позиции удержаны. На Березине Коробков также отразил наступление Клейста. В общем, день прошел успешно.

В далекой Москве долго молчали, потом вождь спросил:

— Наши потери?

— Людские тяжелые, товарищ Сталин. Около трех тысяч убитыми и ранеными. Больше всего людей потеряли ополченцы. Думаю, завтра передать в распоряжение Пронина резервный стрелковый полк.

— Выходит, не разбежались москвичи, — с одобрением произнес Сталин. — Значит, держались?

— Совершенно верно, товарищ Сталин, — ответил я. — Держались и будут держаться.

— Хорошо. Сейчас к тебе движутся новые дивизии ополчения, прошедшие обучение. Сибиряки тоже на подходе. Лукин уже в дороге. Через три дня будет у вас. Держитесь, Жуков. Москва с вами.

— Спасибо за поддержку, товарищ Сталин!

Рассоединили. Я положил трубку и вышел из блиндажа. Солнце почти село, но на западе полыхало зарево — это горели подбитые немецкие танки. Ветер доносил запах гари, пороха и еще чего-то сладковатого, тошнотворного. Жара делала свое дело.

— Сироткин, — окликнул я адъютанта. — А не попить ли нам чайку.

Берлин, Гестапо, кабинет группенфюрера Мюллера. 2 августа 1941 года.

Скорцени стоял перед массивным дубовым столом, за которым восседал человек, чье имя в Германии произносили шепотом — если вообще произносили. Генрих Мюллер, шеф гестапо, смотрел на него холодными, немигающими глазами. На столе перед ним лежала тонкая папка — личное дело гауптшарфюрера.

— Садитесь, Скорцени, — сказал Мюллер.

Голос у него был скрипучий, неприятный, как звук ржавого механизма. Скорцени сел на краешек стула, стараясь не выдать волнения. Дни, проведенные в застенках Гестапо, научили его одному, здесь никто ничего просто так не произносит.

— Вы, наверное, удивлены, что я вызвал вас, — продолжал Мюллер, перелистывая бумаги. — Ваше дело выглядит… как бы это сказать… многообещающе. Провал операции с Жуковым, потеря доверия фюрера, арест. Обычно такие люди заканчивают в концлагере. Или в могиле.

Гауптшарфюрер молчал, глядя в одну точку над головой шефа Гестапо. Он еще не забыл того допроса, который ему устроил этот палач, тыча в зубы стволом «Вальтера». Мюллер требовал от него признания в работе на русских и лично на генерала Жукова.

— Но я вижу в вас потенциал, — неожиданно сказал группенфюрер. — Вы не просто исполнитель. Вы умеете думать. Вы умеете рисковать. И вы умеете ненавидеть. А ненависть, Скорцени, это хороший двигатель.