Вокруг было темно. Видно, что за иллюминаторами ночь, хотя они были плотно завешаны. Сопровождающий протянул ему флягу с водой и краюху хлеба. Гюнтер подкрепился. Открылась кабина пилота и оттуда выкрикнули:
— Пора!
Сопровождающий помог курьеру надеть парашют и сообщил на ухо номер радиочастоты, на которой Канарис должен был прослушивать эфир. Грааф кивнул, запоминая. Дверца была открыта и Гюнтер шагнул в темную, пронизываемую ветром пустоту.
Приземлившись, он снял парашют и тщательно зарыл его в валежнике. Потом отошел подальше и завалился спать. На рассвете поднялся и продолжил путь. Шел осторожно, стараясь не шуметь. Ветки хлестали по лицу, сапоги вязли в мокрой траве.
Через час он вышел к немецким позициям. Часовой окликнул его, наставил винтовку.
— Halt! Wer kommt?
— Ich bin ein Abwer-Mitarbeiter.
Глава 20
Оберст Ханс Остер вошел в кабинет своего начальника, не скрывая волнения.
— Мой адмирал, Грааф вернулся.
Канарис поднял голову от бумаг.
— Давно?
— Час назад.
— Что говорит?
— Жуков согласен на встречу, но на своих условиях.
Глава Абвера встал, прошелся по кабинету.
— На каких именно?
— Этого он не знает, но у него есть сведения, которые он должен сообщить вам лично.
— Не слишком ли много чести, — пробурчал Канарис. — Все-таки я — адмирал германского флота, глава военной разведки, а он…
— А он человек Мюллера, — напомнил подчиненный. — Кстати, он показал, что капитан Штольц спрятал пакет группенфюрера в дупле дуба и тот, вероятнее всего, достался русским.
Адмирал скрипнул зубами. Все-таки Штольц его перехитрил и послание Мюллера русскому генералу, которое могло бы его, шефа Гестапо, скомпрометировать, теперь в руках Жукова. Это значит, что тем более следует поторопиться.
— Хорошо, Ханс, — произнес Канарис. — Я поговорю с Граафом.
— Слушаюсь, мой адмирал. Его привезти сюда?
— Ни в коем случае. Отвезите меня туда, где вы его держите.
— Тогда прошу спуститься к моей машине.
Канарис надел плащ, взял фуражку. Оберст ждал у двери.
— Машина у черного входа, мой адмирал.
— Идемте.
Они спустились по лестнице, прошли длинным коридором, мимо охраны, которая проводила начальство преданными взглядами. У черного входа стоял темно-серый «Опель-кадет», неприметный, как и положено для машин абвера. Остер открыл заднюю дверцу.
— Прошу.
Адмирал забрался в салон. Оберст разместился на переднем сиденье, рядом с водителем.
— Поехали.
Машина тронулась, выехала со двора, нырнула в поток машин. Берлин жил своей жизнью — спешили прохожие, гремели трамваи, где-то вдалеке выли сирены. Война уже вовсю ощущалась в немецкой столице, но пока была еще далеко.