Снаряды рвались где-то совсем рядом, засыпая их землей и осколками. Когда обстрел стих, обер-ефрейтор поднял голову, отряхнулся. Рядом, метрах в двадцати, кто-то кричал — истошно, нечеловечески. Кричал долго, потом затих.

— Еще один, — сказал Штайнер.

— Кого-нибудь из наших?

— Не разобрал. Да какая разница? Все равно наших не наших уже не отличишь.

Рассвет наконец наступил. Серый, холодный, с мелким дождем, который моросил уже третьи сутки, сменив адскую жару. В окопах хлюпала вода, бинты промокли насквозь, патроны отсырели. Хорошо хоть русские не атакуют.

Кстати, почему они не атакуют? Неужто тоже сидят в своих окопах и ждут. Чего? Того, что немцы выдохнутся, что кончатся их последние резервы, или, когда к ним, русским, придет подкрепление из-за Днепра?

— Штайнер, — сказал Мюллер, глядя на восток. — Как думаешь, мы когда-нибудь увидим снова фатерлянд?

— Увидим, — усмехнулся обер-ефрейтор. — Если будем отступать достаточно быстро.

Он закурил последнюю сигарету, протянул ее товарищу. Тот поспешно затянулся, не чувствуя, как горький дым обжигает горло. Надо было накуриться впрок. Не факт, что интенданты вскоре подбросят еще табачку. Скорее, прикурить им дадут русские.

— А помнишь, как мы входили в Чехословакию? — мечтательно спросил ефрейтор. — Как нас встречали цветами?

— Помню. И Францию помню. И все думали — вот она, победа. А теперь… — Штайнер махнул рукой в сторону русских позиций. — Теперь мы сидим в этой дыре и молимся, чтобы они не пошли в атаку.

— Они не пойдут. Им тоже тяжело.

— Тяжело? — Штайнер покачал головой. — Ты посмотри на них. Они воюют, как черти. У них нет ничего, кроме винтовок и гранат, а они лезут под танки. У них нет самолетов, а они сбивают наши. У них нет еды, а они держатся. Им всегда тяжело, но они не сдаются.

Мюллер промолчал. Вспомнил вчерашнюю атаку, когда русские ополченцы, старики и мальчишки, с голыми руками бросались под гусеницы. Вспомнил, как один из них, уже раненный, все равно полз вперед с гранатой в руке.

Вспомнил, как его — мальчишку лет семнадцати — немецкие гренадеры застрелили в десяти метрах от окопа. На это они мастера, вдруг с ожесточением подумал однофамилец шефа Гестапо, мальчишек да стариков расстреливать.

— Знаешь, — тихо сказал он, — я больше не хочу воевать.

Штайнер посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом:

— Мы все не хотим, Ганс, но выбора у нас нет.

Временный штаб Западного фронта. 5 августа 1941 года.

Я смотрел, как Сироткин, кряхтя от боли, но стараясь не подавать виду, усаживается на табурет. Костыли прислонил к стене, пододвинул к себе телефонный аппарат, проверил, работает ли. Вошел красноармеец, принес горячий чайник и кружку.