— Штайнер, — позвал Мюллер шепотом. — Слышишь?

Обер-ефрейтор открыл глаза, прислушался. Тишина. Только где-то далеко, за лесом, тяжело ухало. Не понять, то ли своя артиллерия то ли русская? Обер-ефрейтор уже перестал различать. Да и какая, к дьяволу, разница. Лишь бы сюда не прилетало.

— Что? — переспросил он, заметив, что ефрейтор Мюллер что-то еще бормочет.

— Вчера лейтенант говорил, что мы сегодня пойдем в атаку. Опять.

Штайнер сплюнул:

— Лейтенант каждое утро говорит, что мы пойдем в атаку, — проворчал он. — И каждое утро мы лежим здесь и слушаем, как русские мины свистят.

— А вчера русские танки приходили. Я сам видел. Тяжелые «КВ-2». Они прошли вдоль нашего фланга и ушли в лес. Наши «тройки» даже не успели выстрелить.

— Потому что наши «тройки» уже который день без горючего, — злобно прошипел обер-ефрейтор. — А те, что с горючим, без снарядов. А те, что со снарядами, без экипажей. Экипажи вон там, — он мотнул головой в сторону холма, где чернели обгоревшие остовы, — валяются.

Мюллер промолчал. Он вспомнил, как две недели назад они входили в этот лес. Тогда казалось — еще немного, еще один рывок, и они выйдут к Днепру, а там до Москвы рукой подать. А в Москве, как обещал фюрер, отдых, рестораны, русские девочки.

Полковые писаря уже заполняли наградные бланки для отличившихся, офицеры тайком пили за победу, предвкушая триумф. А теперь все они сидели в этих вонючих окопах, под непрерывным обстрелом, без горячей пищи, без ротации и надежды.

— Ганс, — Штайнер понизил голос до шепота. — Ты знаешь, какй вчера слушок из тыла пришел?..

— Откуда мне знать? Я третьи сутки из окопа не вылезаю.

— Соседний полк, говорят, отказался идти в атаку. Просто легли и не пошли. Командира полка сняли, десятерых расстреляли перед строем.

Ефрейтор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Расстреляли своих. За то, что не хотели умирать за фюрера. Прежде о таком слыхать не приходилось. Если уже сейчас творится такое, что же дальше будет?

— А что им оставалось? — сказал он тихо. — Там, впереди, русские окопались так, что не подойти. Мины, пулеметы, артиллерия. А у нас поддержки нет. Самолеты не летают, русские их посшибали. Танки горючего ждут не первый день. Пехота тает, как снег в предгорьях Альп.

— Молчи, — оборвал обер-ефрейтор. — За такие разговоры…

— Что — за такие разговоры? Расстреляют? Так все равно расстреляют. Или здесь, или там.

Они замолчали. С востока донесся низкий, тяжелый гул. Это запели русские «катьюши». Штайнер и Мюллер вжались в дно окопа, закрыв головы руками. Через минуту воздух взорвался воем и грохотом.