— Приди, и ты полушишшшшшь вешшшшную шшшшишшшнь, — прошипело у меня в ушах.

— Не надо, — услышал я голос Генриха, но удержаться уже не смог. Я шагнул вперед.

И сразу ощутил нечто вроде того, что испытал в «зале группенфюреров», только намного сильнее. Полутьма лесной глуши сделалась тьмой. Мало того! Во мраке кривые деревья начали двигаться и превращаться в отвратительные человекообразные фигуры.

— Не бойшшша, ты ведь мошшшешшшь шшшделать зашшшшиту, — прошипел тот же голос…

Не знаю, как именно это у меня получилось. Наверное, просто со страху. Я просто представил себе коридор, вернее — тоннель. Искрящийся и светлый. И он немедленно появился. Точнее, сначала появился искрящийся шар, сразу окруживший меня. Потом он растянулся, точнее — вытянулся в тоннель в сторону страшной рощи. Я шел по этому тоннелю. В свете всполохов искр я разглядел окружающее меня. Это было как будто скопище скелетов уродов со всеми мыслимыми увечьями. Деформированные черепа, нереально длинные руки с крючкообразными пальцами, горбатые спины. Да, пока они были лишь призраки, видения, но чутье отчаянно сигналило мне, что еще секунда, и они с убийственной достоверностью начнут одеваться плотью. Но и это было еще не все. Впереди, шагах в пятидесяти я увидел дуб. Точнее — остатки когда-то могучего дерева. Перед дубом был врыт столб, идол, и вокруг него клубилось что-то темное, страшное, сильное. Очень сильное. Это оно манило меня, это оно обещало вечную жизнь. Нет, не жизнь. Это темное не хотело меня обманывать, за мою жизнь оно предлагало мне вечное бытие! Важно, что оно не было однородно, оно состояло из множества разных… духов. Да, не призраков, а именно духов, жаждущих живой плоти.

Но нет! Расставаться со своей жизнью и плотью я совершенно не собирался. И почувствовал в себе силы сопротивляться этому множеству. Я сделал отчаянное усилие, развернулся и бросился бежать в свету в конце тоннеля. Мне показалось, что бежал я очень долго и, наконец, вырвался за пределы рощи. Совершенно обессиленный я упал на черную траву.

Кошмар рассеялся. Я увидел над собой испуганное лицо Генриха. На его глазах были слезы. Он бил меня по плечу и ругался.

— Зачем ты так долго, дурак? — кричал Генрих. — Почему так долго?

— Как долго? — спросил я, садясь.

— Тебя не было больше часа! Я кричал, а ты стоял. Зачем ты там стоял?

Я обернулся. Лес был как лес, только кривой. Но возвращаться мне туда совершенно не хотелось. Хотелось обратно, в школу, домой.

Вскоре мы были на перроне станции Бернау, а спустя полтора часа уже подъезжали к нашей станции. Все это время мы с Генрихом спорили. Что нам делать со всем случившимся? Рассказать, или скрыть? Спор был совершенно идиотский. Первая моя мысль была — скрыть. Не докладывать ничего начальству. Не дать нацистам доступа к этой точке. Генрих возражал, что надо рассказать. Не мы, так Юрген с Клаусом найдут эту рощу, раз уж они точно определили, что место силы где-то в Бернау. И когда Генрих, наконец, согласился, что да, лучше все-таки скрыть, я передумал. А пусть идут долбанные нацисты в эту рощу! Раз уж они затеяли игры с дьявольщиной, то пусть и лезут сами на свою голову. Или — на задницу. Добром для них это не кончится. А я им в этом помогу. Но тут Генрих стал горячо доказывать, что это может кончиться плохо для всех! Мы спорили так, что пассажиры в вагоне стали на нас оборачиваться.