Он так и сказал — «это»…
Домой доехали без происшествий, но Генрих в себя так окончательно и не пришел. Он лежал на заднем сидении автобуса, слабо стонал и вдруг начал бредить. Его буквально корежило от судорог. И он как-то «потяжелел».
Когда приехали, нам с трудом удалось усадить его. Лицо его странным образом изменилось от какой-то звериной гримасы.
А лицо Лингарда тоже было недовольным и злым. Я чувствовал, что парнишку ему ничуть не жаль. Но жаль «ценный материал», каковым мы все и были в его людоедских представлениях.
Едва приехали, он заглянул к нам в салон, посмотрел на Генриха и тут же бросился докладывать куда-то.
Через минуту явились встревоженный Хоффман и двое крепких, спортивного вида молодцов в белых халатах. Я их видел впервые.
— Штрайх! — Хоффман нагнулся к безвольно сидящему на полу Генриху. — Что с тобой, мой мальчик?
Генрих не отвечал, лицо его продолжали искажать гримасы. Доктор достал что-то из кармана, дал Генриху вдохнуть из какого-то флакона. Генрих резко дернулся и открыл глаза.
— Штрайх, ты меня слышишь? Что ты чувствуешь? — быстро спросил Хоффман.
— Не знаю, доктор, — Генрих вяло замотал головой. — Не знаю. Я не могу это объяснить… Я не могу вспомнить. То есть, как будто и могу… Но как подумаю, что надо вспоминать, так страх охватывает. И холод, — он показал пальцем в середину груди. — Вот тут. Холод, как будто сейчас насмерть замерзну…
Хоффман выпрямился.
— Да, — произнес он задумчиво. — Что ж, без этого не обходится…
И обратился к санитарам:
— Отведите его пока в изолятор, дайте успокоительное. Лучше всего ему сейчас заснуть.
Те, так не промолвив ни слова, забрались в автобус, спустили Генриха на землю, увели, точнее — унесли.
Хоффман повернулся ко мне:
— Ты как, Зильбер?
— Я в порядке.
— Сможешь рассказать о произошедшем?
— Конечно.
— Докладывай.
Я рассказал все в подробностях, ничего не упустив. Хоффман выслушал внимательно, подумал.
— Что ж, благодарю за рассказ. Вполне информативно… Хорошо! Сейчас иди отдыхай, завтра еще потолкуем. Потом повернулся к группе:
— Всем — муть руки и на обед. Обо всем произошедшем — молчок!
И прижал палец к губам.
В спальне никто не вспоминал о произошедшем. О Генрихе никто и слова не сказал. Табу. На пустую кровать мы старались не смотреть. И все как-то притихли.
Михаэль после той ночной разборки вообще молчал и держался особняком. Юрген с Клаусом вполголоса говорили о каких-то пустяках. А я, пользуясь разрешением от роттенфюрера, сразу завалился спать, и, хотя уснул не сразу, чувствовал, как восстанавливаюсь после убойных энергозатрат. И проспал весь оставшийся день. И меня не разбудили.