Первый адвент. Она вернулась накануне, в пятницу. Мы очень бурно, долго, нежно страстно любили друг друга, и она тоже повторяла мне, что скучала. А мне все было мало, я требовал, чтобы она говорила мне это еще и еще. И целовал ее во время этого, мешая говорить. И трахал, не мешая.

Не помню, чтобы я когда-нибудь до того так с ней буйствовал. Ласкал ее до исступления, бросая в дрожь все ее сладкое тело, любил ее еще и еще, и она кончала еще и еще, а я сдерживался. До потемнения в глазах. И будто недостаточно было, что тело ее, ее оргазмы, все эти звуки, сшибающие мне крышу и издаваемые ею, меня держали на грани помутнения рассудка – я держался, как заправский сексуальный бог. Но когда она принималась лепетать абсолютно обезумевшим, ослабевшим таким голоском, умоляя меня,пытая меня: - Ну иди ко мне, милый… я так хочу тебя… я так хочу почувствовать, как ты кончаешь во мне… Иди сюда, я не могу без тебя… о-о-о, милый… сладкий… хороший мой…- и сжиматься при этом посильнее, сжимать меня собой… это… от этого можно и кони двинуть, вот что.

И терпеть эту сладкую муку, эту пытку ее было выше моих сил… Один раз она особенно сладко стонала мне все это, а потом во время оргазма ее крики превратились в нечто, похожее на рыдания… Тогда-то я и не выдержал, и хоть почти не кричу во время секса – тогда я выплеснулся в нее с криком, дрожа, как она. А потом бухнулся на нее, и она гладила меня, мою мокрую спину, а я все дрожал… Наши крики превратились в смех, радостный такой, веселый… Мы вымокли оба, нас трясло, пока мы лежали друг на друге, а мы угорали, смеялись друг над другом:

- Вот это да…

Да, тогда, пока я лежал на ней, мокрый, и терся о нее, мокрую, смеялся так радостно, тогда-то, в ту секунду мне и захотелось сказать ей: «Я люблю тебя». Потому что я ведь люблю ее. Но чем дольше я это ощущал, чувствовал любовь, тем ранимей казался себе с этим своим чувством. Тем ревностней переживал о том, какое же чувство унее и есть ли оно у нее вообще ко мне. И тогда я ничего не сказал ей.

Первый адвент. Я проснулся поздно, потому что всю ночь напролет мы трахались. Вместо нее, теплой, мягкой и томной у себя под боком разочарованно почувствовал пустоту, но почуял и аромат чего-то печеного из кухни. Тоже неплохо.

Наблюдаю за ней, как она вытаскивает из духовки огромный пирог, обсыпанный поверхуштройзелями - крошкой из песочного теста, как пекут его здесь. Мотя тоже его печет, пекла всегда. Только называет его по-нашему, «цукеркуха », сахарный пирог.Так принято на устарелом языке, законсервированном среди наших на территории бывшего Советского Союза и подчастую не понимаемом ныне местными, настолько он устарел и в произношении, и в лексиконе.