Оглушенный всем этим, поедаю ее художества с полузакрытыми глазами. И, хоть еще вчера «помирал на хрен», ну, или жил совсем другой жизнью, теперь определенно чувствую неловкость за то, что не позаботился, как минимум, о елке.

Она лихорадочно кормит меня, а потом добивает заявлением, что будет еще и десерт, требующий разогрева в духовке. А у меня уже после второго сил не осталось, и я сижу в полусне, осоловело моргая, покашливая да потягивая воздух своим простуженным носом. Прежде чем я успеваю им почувствовать, что у нас на десерт, она тащит маленький сдобный пирог с вареньем, в котором я угадываю яблочное.

- Хотела сделать штрудель, - тараторит она, задыхаясь, даже не давая мне выразить восхищение, - но с вареньем вместо свежих яблок не то как-то. И сделала наш. А варенье мамино... А подогретый он вкуснее...

- Оксан… - не выдерживаю я, - остынь.

- Чего? - вроде не понимает она – а по-моему, понимает.

- Иди сюда. Сядь ко мне, - говорю мягко, усаживаю ее к себе на колени.

- Остынет…

- Да я все равно лопну сейчас, - прежде чем она успевает расстроиться, поспешно добавляю: - но попробую, конечно. С тобой напополам.

Кормлю ее ее же пирогом – обалденным, кстати -, осторожно кладу ей в рот кусочки, а она – мне. Когда переживает, она так быстро начинает дергаться. Я форменно слышу, как колотится ее птичье сердечко, тихонько глажу, успокаиваю, и она наконец затихает, положив голову мне на грудь.

- Ну вот и почти настоящее Рождество… - произносит она тихонько.

- Самое настоящее, без «почти». Адвент у меня кстати тоже был, - добавляю просто. – Только без свечек, - не удержавшись, пристально гляжу на нее.

- Тогда дело за малым? – спрашивает она дрогнувшим голосом.

- За чем это?

- Как – за чем? А подарки?

- А я свой уже получил, - говорю нараспев. – И еще получу, - нагло залезаю к ней в штанишки и меня абсолютно не заботит, насколько банально и пошло то, что я только что сказал и делаю. Когда она рядом, меня вообще мало что заботит.

- Аби-жяеш-ш-шь, да-ра-гой, - возражает она мне с кавказским акцентом.

- Не отпущу, - предупреждаю я, уже нешуточно ее тиская.

- Знаю, - она, впрочем, никуда и не собирается.

- И как достанешь?

- Он у меня с собой.

Признаться, я заинтригован, даже дыхание учащается. А она вытягивает из-под свитера золотую цепочку, сравнительно толстую для женской, расстегивает, снимает ее с себя и надевает на меня…

Так… Ну и как я буду ее носить? И куда - в офис, что ли? Так у нас мужики с цепочками не ходят… Какого хрена я внутри весь дрожу?.. И почему сердце мое описывает какие-то странные пируэты, будто я – гребаная барышня, которой ее хахаль надел на пальчик колечко с брюлликом?