Через некоторое время я принес из кухни попить. На ее порывы сходить туда самой строго этак наказал ей оставаться там, где лежит, пригрозив в случае непослушания привязать ее к кровати. Встретила угрозу смехом, который заглушил, замкнув ее рот грозным, властным поцелуем. Смех мгновенно затих, когда она отдалась этому поцелую, отдалась мне, хватая по глотку воздух, дыша судорожно и прерывисто, своим телом, своим существом сигнализируя мне: «Поняла. Иди, я подожду тебя тут». То-то. А то смеяться еще вздумала. Гляди у меня.
По возвращении я продолжил там, где мы прервались – начал целовать ее, а сам уже сунул в нее руку. Вскинувшись с воплем, она хватнула его, заставив в ее руках моментально превратиться в камень. Обезумев, мы мяли, сминали друг друга. Потом – то ли она втянула его в себя, то ли я рванул ее на него – вонзившись в нее вновь, я отметил, что успел по ней соскучиться, но и, что будто бы не выходил никуда. Я донес ее до стены, прижал и жестоко ломал, насаживая на себя, кусая прыгающую от моих бесноватых движений нежную, истерзанную ее грудь. Ее сердце ударами молота лупило меня в язык, отдавалось в моих висках. Я слышал те удары даже сквозь ее рыдающие стоны, в которых иногда различал свое имя. Ее оргазм: «О боже-е-е, Андре-е-ей!!!» - взорвался пронзительным криком, разразился надо мной рыданиями, обрушился на меня, она же сама упала на меня в изнеможении, трясясь и жалобно постанывая: «А-а-а... а-а-а...» Под ее дрожащие стоны и всхлипывания донес ее до постели и продолжал там. Я трахал ее до вечера, потом мы вспомнили, что голодны.
Во время того секса, сладкого, жесткого, жадного, свирепого, как февральские, пусть и не в наших краях, морозы, жаркого, каким может быть февраль только на другом полушарии, мы с ней временами достигали какого-то странного, слезливого состояния. То я, пока был в ней или пока не был, между поцелуями и облизываниями ее, между ударами его, обезумевшего, об нее, беззащитную и влажную, начинал мямлить ей, как скучал без моей девочки, как холодно и пусто мне было в камере-одиночке, то бишь, однокоешном хилтоновском нумере. То она, вся растворяясь во мне, поглощая меня всего, между экстатическими стонами, рыданиями и пыхтениями ныла о том, как переживала за меня. Как беспокоилась, не случится ли со мной чего. Будто улетел я не в Швецию на две недели, а на Северный Полюс на два года.
И, слушая эту ее лобуду, я совершенно адекватно ко всему этому относился. Как будто мы с ней говорили друг другу стандартные вещи, именно такие, какие требовалось сказать в те мгновения. Возможно, я даже кивал легонько, мол, так, милая, так, но вот же я наконец и прилетел к тебе. Словно обдолбались оба. И – сам не могу понять, как жил без нее раньше, ей богу.