Она спит, абсолютно обессилев от любви, от моей любви. Уже позднее утро, возможно, скоро – полдень. По ее спящему личику, в ее темно-русых, золотистых с рыжинкой волосах скользят солнечные блики. Впервые смотрю на нее, такую, спящую в моей постели. В нашей постели. Рассматриваю ее в ярких лучах солнца, а не в пьяной синеве прошедшей ночи.

Ее глаза закрыты, они лишены сейчас всей силы своего магнетизма. Вместо этого на ее розовеньком ото сна лице чернющими, волнительными стрелами доминируют брови. У нее слишком выразительные глаза, чтобы чрезмерно задерживать взгляд на бровях. Но когда глаза ее не притягивают к себе, не владеют моим взглядом, то я вижу только эти черные дуги, черное, пушистое обрамление длинных ресниц, и мне кажется, что в моей постели спит сладким сном царевна из тысячи и одной ночи.

В ее облике определенно есть что-то восточное, чернявое. А этот прямой профиль, про который она уже успела нажаловаться мне, обозвав его «носярой». «Триполитовский нос», - говорила она про него. У ее бабушки фамилия в девичестве была «Триполитова», значит, объясняла она, нос греческий не только по форме. Я легонечко его трогаю, целую, едва касаясь губами; может, не проснется. А вот глаза у нее, что закрыты сейчас – это что-то отдельное, что-то из ряда вон, не поддающееся никакому описанию. Нет, не тысяча и одна ночь – тысяча и одна… она, Оксанка… Моя женщина…

Ох, намучаюсь я еще с ней, как пить дать, с ее настроениями намучаюсь. С ее переменчивостью, подобной Луне, приливам-отливам… А и ладно… Справлюсь… Приручу ее, мужик же. Зато… Как же, черт меня раздери, сладко с ней. Кайф какой, вспомню - аж стонать, рычать хочется. Жизнь не жалко за это отдать.

Ей жарко спать, она накрылась простыней до пояса, и теперь я ласкаю взглядом ее нежные маленькие сисечки, которые она во сне выставляет напоказ с таким милым, наивным бесстыдством. Вот они, большие, темные соски, бесстыже торчащие даже во сне.

Взглядом? Взглядом ласкаю? Не-е-ет, не только взглядом, не только… Черт, я уже не понимаю, что со мной вдруг происходит. Только что боялся разбудить ее, а теперь жадно протягиваю к ней руку и с наслаждением ощущаю в своей ладони все нежное тепло вместившейся туда груди – но это только одна, а я хочу обе, вот и начинаю ласкать их, пока она спит. А она уже не спит. Что я наделал…

Я снова хочу ее и, продолжая мять ее грудь, уже присасываюсь к ней поцелуем. Нежно-твердые, теплые, душистые... Я не даю ей спать, но она не сердится, поддается мне сразу и ласкает меня в ответ, сонно гладит мои волосы, гладит меня, трется о меня… Я осознаю, что сейчас мной движет жаркое, эгоистическое желание, которому абсолютно наплевать на то, выспалась ли она. Она теперь моя, она со мной, и она теперь будет мало спать, думаю я с какой-то внезапной жестокостью.