Я протянул серебряный целковый.

Соколов поморщился:

— Не дело богатством светить! Солдатские гроши, они тяжело достаются.

— Ты не понял! Я был при штурме Ахульго. После того дела каждому солдату был пожалован серебряный рубль. Медаль и чин за кровь и муки у меня отняли. Выходит, рубль мой — как та солдатская награда. Не побрезгуй!

Вокруг нас мигом столпились старослужащие солдаты. Загомонили.

— Петрович! Дело говорит офицер.

— Не офицер, а нижний чин. И подношение его правильное! Он же не десятку сует!

— Бери, фельдфебель, бери. Сразу видно: от сердца!

Соколов оглядел столпившихся мужиков. Все мозолистые, подтянутые, на вид всем за полтинник.

— Картоха осталась? — спросил сурово.

— Найдем!

— Угощайте нового сослуживца! — с этими словами Петрович забрал у меня протянутый рубль.

Я поел выданной мне отварной картошки, хоть и был сыт. Поблагодарил.

Соколов показал мне на ранец, пристроенный на соломе.

— Сложил вам там все, что потребно. А более солдату и не положено.

— Все свое ношу с собой?

— Точно. Omnia mea mecum porto.

Я вздёрнул брови в полном недоумении.

— Не удивляйтесь, это нас Аполлоша научил. Подпоручик Рукевич. Он с нами долго служил. Вон, Максимыч, сидит, на нас смотрит. Его любимчиком был. До сих пор забыть не может. Тоскует.

Все понятно. Полли пристроил меня в свою бывшую роту.

— Отчего же тоска? Рукевич же поблизости обитает.

— Теперь он нонче офицер. Ни к чему у него под ногами путаться.

Какая-то свою нехитрая правда была в головах этих людей. Свои незыблемые, но очень правильные устои. Я ждал встретить грубых неотесанных мужланов, опасался гнетущего одиночества и отчужденности, но ничего подобного не ощутил. Никто не злословил, не корил, не подобострастничал, не подлизывался. Меня сразу признали своим сослуживцем с какой-то внутренней, но сразу заметной деликатностью. Лишь обращение на «вы» показывало, что я хоть и равноправный солдат, но немного иной.

Казарма жила своей жизнью, совсем не такой, какую я себе рисовал. Она напоминала чем-то рабочее общежитие. Все спокойно занимались своим делом. Кто-то стирал белье с мылом или забучивал его в щелоке из разведенной золы. Кто-то портняжничал. Кто-то выпивал, особо не таясь. Кому-то читали письмо из дома. Кого-то стригли, накинув веревку на голову через затылок. Солдат зажимал ее в зубах и все, что было ниже, сбривалось ротным цирюльником. Пышные бакенбарды — несомненный предмет гордости — спускались только до середины щек. Затылок стригли коротко. Лишь на висках оставляли волосы подлиннее, чтобы зачесывать их вперед. Мне еще предстояло отпустить уставную шевелюру. Прощай, лысая голова! Никогда бы не подумал, что голый череп станет для меня символом свободы.