… Потянулись тоскливые дни крепостной службы. Похожие один на другой. Чем себя занять я не знал. Попробовал позаниматься ружейными приемами с взводным унтером, но быстро выяснилось, что учиться мне особо и нечему. Пригодились часы учений, проведенных с Симборским. Как странно устроена жизнь! Когда я вместе с ним и его деревянной армией из чурбаков — «новорожденной ротой» стараниями канальи-денщика — разучивал перестроения, когда присутствовал при проверке ружейных тактов у замученных эриванцев, мог ли я подумать, что мне пригодится сия наука? Нет, тогда все казалось чистым баловством, глупым времяпровождением. А сейчас вся эта старческая дуристика оказалось очень кстати.

Я не знал, чем себя занять. Шатался по расположению части, сменив сапоги на «чусты» — разновидность домашних теплых тапочек — и накинув на плечи полушубок. Иногда заходил к офицерам на чай или брал у них книги. Спрашивал в канцелярии письма. Никто меня не гнал взашей. Даже тот самый писарь, которому я при первой встрече кровь из носа пустил. Он даже извинился передо мной за тот случай. «Вам пишут», — отвечал мне неизменно. В этом ответе не было издевки. Лишь надежда. В полку все знали, как важны письма солдатам.

Отсутствие весточек от Тамары начинало не на шутку беспокоить. Неделя проходила за неделей — ничего! Ноль! Я уже не на шутку беспокоился. Накручивал себя, представляя самые немыслимые обстоятельства. Похищена горцами, увезена братцами в Вани и заперта на женской половине, сбежала с Илико Орбелиани в Москву к семейству Розенов, ждет документов о разводе, заболела от горя и лежит при смерти… Каких только страстей ни навыдумывал!

Перед самым Рождеством в роту примчался Рукевич. Быстро перездоровавшись со старыми знакомыми, подскочил ко мне. Схватил за руку.

— Пляши!

— Письмо⁈ — вскричал я.

— Почему письмо? Тамара Георгиевна приехала. Ждет тебя в бывшем флигеле Малыхина.

Я бросился со всех ног из казармы…

У входа во флигель, словно часовой на карауле, стоял Бахадур. Улыбался во весь рот. Уже издалека, завидев меня, стал проводить рукой по своей голове, указывая на мой новый имидж. Я махнул рукой. Обнялись.

— Как ты?

— Потом поговорим, — он указал мне на дверь. — Иди.

Я забежал во флигель. И оторопел. Тамара, склонившись над кроватью, стелила новые простыни. Наши простыни. Бросила взгляд на меня. Начала хохотать.

Что сказать? Не так я представлял нашу встречу. Боялся, что, может, уже потерял жену. А, если и не потерял, то увижу её горюющей, плачущей, надломленной, растерявшей весь свой боевой дух, который позволял ей выходить прежде из любых передряг и преодолевать любые катаклизмы. А тут женушка, видите ли, постельку застилает, явно намереваясь пометить и это новое место для нас — неказистый флигель Малыхина — будто и не было в нашей жизни совсем недавно роскошных англицких спален. И при этом еще и гогочет не переставая. Можно понять: мало того, что я «блистал» новой прической, так еще в который уже раз застыл на пороге с привычным в отношениях с ней глупым видом. В который раз она меня подловила, поступая неожиданно, вопреки, казалось бы, естественной логике! Ну, что за женщина!