— Эх, я бы в Тифлисе жил с превеликим моим удовольствием, — признался Вася, отставив в сторону надоевший кивер и заваливаясь на спину. Я последовал его примеру. — Золотой город, кабы не жара летняя да грязь непролазная после дождей. За четвертак в сутки живи себе привольно. Плова и фруктов наберешь гору за горсть медных грошей. За фунт турецкого табаку — пятнадцать копеек серебром. Сорок копеек за пять двойных бутылок лучшего кахетинского вина. Говорят, раньше грузины и денег не просили. Считали, что вино продавать — это стыдно. Это мы их приучили на свою голову.

— А квартиры?

— А что квартиры? На Армянском базаре в домах комнаты можно найти вполне себе дешево. Одна беда — скорпионы!

— Скорпионы? — я в ужасе приподнялся на локте.

— Они не страшно кусают, — «успокоил» меня Вася. — Ужаленное место болит и пухнет, но протрешь его теплым деревянным маслом — и все пройдет!

Я успокоился.

— Где завтракать будем — в полку или в слободках? — спросил Золотарев

— Я бы предпочел побыстрее с делами управиться и назад поворотить.

— Тогда давай так! Я в слободку ближнюю сверну. У нас форштадты знатные. Много народу после окончания службы там кости свои бросили. Накуплю нам пирогов. А ты езжай прямиком в штаб. Да скажи, чтоб самовар нам поставили!

Эх, повеяло русским духом на грузинской стороне! Самовар, подовые пироги… Или какие там пекут солдатские жены? И писари-крючкотворы… Куда ж без них?

Как в воду глядел!

Не прошло и двух часов, как передо мной предстал Манглис — беленое каменное двухэтажное строение с тремя круглыми башнями. Если бы вместо окон были амбразуры, принял бы его за крепость. Канцелярию нашел быстро, солдаты подсказали. Они слонялись без дела по двору и совершенно не производили впечатления замордованных муштрой. Кое-кто даже бегал в домашних шлепанцах.

Канцелярия встретила меня неласково. Особо старался один писарь с выдающимся сиреневым шнобелем и непродаваемым утренним «выхлопом».

— Что за рожа туземная к нам заявилась⁈ — нагло прогундосил он.

Он пялился на меня своими мутными глазами с полопавшимися капиллярами. Мой черкесский наряд его не напугал. Скорее раззадорил.

Я ни слова не говоря подошел к его столу и схватил его за нос. Дернул вниз. Из носа ударила струя крови, заливая бумаги на столе. Писари закричали. Замахали руками. Но вступиться за товарища не решились. Проворовавшиеся чиновники или крепостные из дворовых, отданные в солдаты, они были смелы лишь с чернильницами и гусиными перьями.

— Юнкер Варваци! — отрекомендовался я. — Ныне произведен в прапорщики, о чем привез бумагу из штаба.