— Ваше Благородие! — обратился ко мне молоденький унтер весьма благородной наружности. — Не обращайте внимания на старшего писаря. У него вечно кровь из носа хлещет с перепою. Давайте я порешаю ваше дело. Разрешите представиться? Унтер-офицер Рукевич[1]!

— Поляк?

— Это уже в прошлом. Ныне все мы здесь москали, — обезоруживающе улыбнулся писарь.

Его звали Аполлинарий Фомич. Служил он в строевом отделении полковой канцелярии, хотя успел и в походах побывать. В роте его любили и часто вспоминали. Именно через своих знакомых солдат унтер мне все устроил — свел меня с портным и сапожником. И с бумагами все решил в одночасье. Только денег, причитающихся за полгода службы, мне выдать не смог. Следовало ждать дня получки.

Когда мы вернулись в канцелярию из ротных казарм, Золотарев меня уже поджидал с пирогами и жарким самоваром. С удовольствием приступили к завтраку.

Поручик, прихлебывая чай и похрустывая наколотым сахаром, просматривал бумаги. Одни подписывал. Другие возвращал стоявшему навытяжку старшему писарю, испуганно косившемуся на меня.

— Все свои дела сделал?

— Все. Только денег не получить. Говорят, надо ждать дня выдачи.

— Да сколько там тех денег? — хмыкнул поручик. — Юнкерские за полгода? Семь рублей ассигнациями? Распишись в ведомостях. Я тебе свои отдам.

Золотарев вытащил на свет божий приличную пачку бумажных денег. Он явно не бедствовал. Или в карты был мастак. Или, что вернее, крутясь по хозяйственным делам своего полковника, не забывал о своем интересе. Отсчитал мне несколько бумажек.

Я грустно вздохнул. Не то чтобы мои финансы пели романсы, но отложенные накопления таяли быстрее весеннего снега. С женщинами всегда так! Стоит им занять место в жизни мужчины, начинай думать о деньгах! Платья, туфли… Хорошо, что Тома о золотых украшениях не заикнулась! Пусть она теперь у баронессы на содержании окажется, но оставить ей приличную сумму необходимо. Мало ли что со мной случится⁈ Не к теще на блины еду!

— Что, брат, вздыхаешь? На жалованье не разгуляешься! — понял мою тоску Золотарев и зевнул. Бессонная ночь давала о себе знать.

— Лошадей придется продавать, — с тоской признался я.

— Нешто кабардинца княжеского⁈ — встрепенулся сонный поручик.

— Нет! «Черкеса» не отдам. У меня еще две абхазские лошадки есть.

— Абхазские? — изумился Зубков. — Часом не от Лоова или Трама?

— Это что за господа?

— Абхазские заводчики! Их скакуны ценятся не менее кабардинцев. А то и поболе![2] Хвосты не обрезаны?

— Вроде, нет. А в чем проблема?

— Офицерам запрещено ездить на лошадях с обрезанными хвостами.