— Не знал.

— Я с тобой обратно поеду! Хочу на коней взглянуть! Мне для полка нужно верховых парочку прикупить. Только, чур, поедем быстрее. Дашь своего кабардинца на подмену?

— Отчего ж не дать?

— Тогда сделаем так! Поспим часика три — и в поход! — он развернулся к писарям. — Рукевич! Устроите прапорщика в канцелярии?

— Не извольте беспокоиться, Ваше Благородие! Я Константина Спиридоновича в своей каморке уложу. У меня постель знатная! От одного юнкера досталась по случаю!

— Знаю я ваши случаи! — погрозил пальцем Золотарев.

… К полуночи добрались до Тифлиса. Выходило, мы за сутки проскакали под 120 верст. И лошадей не загнали[3]. Только мой зад. Ног под собой не чуял. Поручил Бахадуру обиходить моих «черкесов» и показать «абхазцев» Золотарева. Сам же, кое-как умывшись, поплелся спать.

Но выспаться всласть мне не дали. Под утро в мою постель скользнула Тамара. Прижалась к моей спине.

Я был уже готов завести заунывную песню об усталом путнике, которому хочется лишь одного: спать! Мой язык уже был готов сказать необходимое в общение с Тамарой в таких случаях: «умоляю и пожалуйста». Но он замер. Губы, вытянувшиеся трубочкой для произнесения протяжного «у» застыли, и стали похожими на накачанные ботоксом губищи модниц, заявившихся покорять Москву в XXI веке…

Тамара была голой!

— Ээээ! — только и смог произнести.

Резко обернулся. Больше ничего не успел сказать. Тамара накрыла мои губы своими. Оторвалась.

— Ничего не хочу слушать!

Сказала таким тоном, что сразу стало ясно: никакие мои доводы, возражения, молитвы, угрозы, отказы — сейчас не подействуют! Царица уже все решила.

— Это случится сейчас! — продолжала она. — Я так хочу. Ты уедешь. Там опасно! И я хочу, чтобы ты выжил! Чтобы ты цеплялся за свою жизнь! Даже если тебя изрешетят пулями и исколют кинжалами! Ты должен жить! Потому что ты будешь знать, что тебя ждёт твоя жена. Пусть даже мы не венчаны. Ты не будешь иметь права умереть. Иначе тем самым ты и мне подпишешь смертный приговор! Ты понял?

Сказав это, Тамара легла на спину. Её била крупная дрожь. Тяжело дышала. На меня не смотрела.

…Сколько раз при взгляде на неё меня переполняла нежность! Не счесть! Но никогда ранее — ни в своей прошлой жизни, ни в нынешней — я не испытывал это чувство такой силы и объема. Нежность облаком воспарила над нами. Закрыла от всего мира.

— Да, любимая! — я поцеловал её, готовые уже излиться слезами, глаза. — Я понял.

Я продолжал целовать Тамару. Скинул одежду. Прижался к ней.

Её по-прежнему била крупная дрожь. Сейчас она не была той бесстрашной девушкой, вынесшей столько испытаний, которых с лихвой бы хватило и на взрослых мужчин. Не той честолюбивой и гордой Тамарой, которая сама решала свою судьбу и выбирала дороги, по которым хотела двигаться вперёд. Все свои силы, бесстрашие, решительность она выплеснула минутами ранее, когда легла в постель и произнесла такие удивительные слова. Теперь передо мной, вытянувшись в струнку, лежала беззащитная юная девушка, которой еще не было восемнадцати. И которой было все-таки немного страшно в ожидании того, что мы оба так ждали, жаждали и о чем мечтали с первой секунды, когда столкнулись взглядами в доме её братьев.