Факт же состоял в том, что впервые за всю войну Венцель смотрел не на ученика, а на ровню. До сих пор он изучал русских так, как естествоиспытатель изучает чужой, по-своему любопытный вид, — сверху вниз, с холодным любопытством и с полной, ни разу не поколебленной уверенностью в превосходстве собственного метода. Теперь же выходило, что где-то по другую сторону фронта кто-то точно так же, сверху вниз и с тем же холодным любопытством, изучает его самого, Венцеля, со всем его аккуратным германским методом, — изучает спокойно, обстоятельно и обыгрывает на каждом ходу. Роли впервые в его жизни поменялись, и тот, кто привык держать чужую душу под стеклом и разглядывать её, как препарат, вдруг почувствовал на себе самом такой же спокойный, оценивающий, чуть брезгливый взгляд сквозь стекло. Ощущение было совершенно новым и оттого вдвойне непереносимым. Венцель не привык быть тем, на кого смотрят, — он всю жизнь смотрел сам.

Венцель медленно отодвинул чашку и, сам того сперва не заметив, начал выравнивать на столе предметы: чашку к краю, карандаш параллельно обрезу карты, папки одна к одной, угол к углу. Руки делали это сами, аккуратно и неторопливо, а лицо его оставалось совершенно спокойным. И только когда всё на столе встало строго по линиям, он понял, что делает, и остановил руку. Это был его знак. Он знал за собой и эту привычку. Так у него снаружи проступало то, что внутри уже сорвалось с места.

Он не боялся. Страх был ему так же чужд, как восторг. Но впервые за всю кампанию он ощутил нечто похожее на уважение — холодное, профессиональное уважение к противнику, которого не видел и не знал по имени. Прежде он воевал со страной. Теперь, кажется, у войны появилось лицо — пока ещё пустое, без черт, но уже отдельное от миллионной серой массы. Один человек. Или малая группа под одной головой — что почти одно и то же.

Венцель придвинул записную книжку и на чистой странице вывел вверху одно русское слово, давно занесённое им в словарик и казавшееся прежде просто красивым: «призрак». Под ним, по-немецки, сухо и точно, он записал первое донесение самому себе: «Предположительно — одно действующее лицо или одна группа, центральное направление, с июля. Признаки: контрразведывательное чутьё, штабное мышление, расчёт местности и времени, экономия сил. Действует как наш. Опасен не числом — пониманием. Рабочее обозначение — „Призрак“».

Он перечитал написанное, нашёл формулировку точной и закрыл книжку.

* * *

К утру распутица никуда не делась, но решение у Венцеля созрело, а созревшие решения он исполнял немедленно.