Что-то в лице Судоплатова едва заметно дрогнуло — не улыбка, тень намёка на неё.

— Соображаете. — Он положил тяжёлую руку на записку. — Хорошо. Тогда без бумаги, на словах. Вы пишете, что они выдохнутся. Все так говорят, кто хочет утешиться. Чем вы лучше тех, кто утешается?

— Тем, что я не утешаюсь, — сказал Воронин. — Утешение — это «авось пронесёт». А я не про авось. Я про колею, про горючее, про шинели. Немец под Москвой силён, но он силён, как пловец на последнем гребке: ещё рывок — и пошёл ко дну, потому что воздуха больше нет. Вопрос не в том, страшен ли он. Страшен. Вопрос в том, на сколько вёрст и на сколько дней ему хватит того, что он не успел подвезти. По моему расчёту — ненадолго. На один последний рывок в середине ноября. И на этом рывке его надо не просто остановить — на нём его надо подловить.

— А Москву? — спросил Судоплатов, и впервые за весь разговор в ровном его голосе проступило то, что он держал глубоко, под всем своим спокойствием. — Москву удержим? Говорите прямо. Здесь все только об этом и думают, хоть вслух никто не спрашивает.

Воронин выдержал его взгляд.

— Удержим, — сказал он. И повторил твёрже, потому что в это он верил уже не расчётом даже, а всем, что в нём было: — Удержим, товарищ старший майор. Он не возьмёт Москву. Подойдёт вплотную, ближе, чем стоит сейчас, — рукой подать будет до окраин, — и не возьмёт. Сил не хватит ровно на последний шаг. Так и бывает с тем, кто рвётся из последних: добежать до самой двери и рухнуть на пороге.

— Вы это знаете или в это верите? — спросил Судоплатов.

— И то и другое. А разве на войне у того, кто себе не врёт, бывает иначе?

Судоплатов не ответил. Но Воронин уже умел различать на этом непроницаемом лице едва заметные зарубки — и одну такую сейчас увидел.

— Свежими резервами, которых у нас нет, — негромко сказал Судоплатов.

— Которые есть, — сказал Воронин и тут же поправился, потому что выходил на тонкий лёд: — Которые, я уверен, найдутся, если их беречь, а не бросать в топку поодиночке прямо сейчас. Не мне судить, откуда. Но если их подвести скрытно и ударить разом, в тот час, когда он встанет обессиленный, — это будет не отбой. Это будет перелом.

— Допустим, — сказал Судоплатов, и не было в голосе ни согласия, ни насмешки, одна проверка. — Допустим. А теперь объясните мне, отчего вы так уверены в его слабости. Газеты пишут, что он силён как никогда, и на сей раз газеты не врут — он под Москвой. Чем вы это бьёте?

— Колеёй, — сказал Воронин, не задумываясь. — Одна железная дорога на всё их крыло, и та чужая, перешитая на ходу, рвётся от партизан и латается на живую нитку. Горючим, которого по грязи на тысячу вёрст не наподвозишь. Шинелью, которой у него нет: он эту зиму встретит в летнем сукне, и первые же морозы посадят ему в лазареты больше людей, чем мы кладём в бою. Конями, которые мрут. Это не догадки, товарищ старший майор, это арифметика тыла, её можно сложить на бумаге — я и сложил. Сила на острие — да. А за остриём пустота, которую он не успел заполнить. Бить надо в пустоту за остриём, а не в само остриё.