Раз им случилось издали наблюдать страшную картину: на площади занятого села немцы согнали народ, что-то объявляли через переводчика, а рядом, на скорую руку, сколачивали виселицу. Воронин не дал своим подойти ближе и не дал глядеть. Но и без того было ясно: пришла новая власть — надолго, всерьёз, — и устраивается она по-своему, по-страшному. Тыл. Глубокий немецкий тыл. А они — посреди него, семеро вооружённых людей в советской форме, для которых тут нет больше ни своих, ни закона, ни пощады. Только лес да собственная сметка.

Он собрал отряд на глухой дневке, в овраге, и сказал прямо, без утешений, но и без надрыва:

— Так. Слушать сюда. Мы в окружении. К своим разом не выйти — фронт далеко, и кругом немец. Раскисать запрещаю. Будем выходить долго, лесом, с умом. Кто думал отсидеться или сдаться — лучше скажи сейчас, не держу. Остальным — забыть слово «нельзя». Мы — не окруженцы. Мы — те, кто кусает немца в его собственном тылу и выходит, когда захочет сам.

Никто не ушёл. Мрачный шофёр буркнул что-то про «куда теперь денешься», молодой пехотинец сжал зубы, юный связист придвинулся к Лыкову. Сапёр спокойно кивнул, будто ему сказали очевидное. А Кречет, сидевший чуть в стороне, поймал взгляд Воронина и едва заметно повёл подбородком — мол, верно, командир. Так и надо.

И начались будни выживания — те, что складываются из тысячи мелочей, каждая из которых может стоить жизни. Где взять воду и как её обеззаразить. Как пройти десять вёрст и не оставить следа. Где залечь на день, чтобы тебя не нашли ни собака, ни самолёт, ни случайный пастух. Как растянуть последние сухари и патроны. Как спать вполглаза и идти на стёртых в кровь ногах. Героизм тут был ни при чём. Тут правили вода, ноги, патроны и сон — четыре простые вещи, из которых и состояла теперь вся их жизнь.

Первые дни дались всем тяжело — не телом даже, телом-то они были привычны, а головой. Трудно человеку, всю жизнь прожившему среди своих, в строю, под началом, вдруг осознать, что строя больше нет, начала нет, своих кругом нет, — а есть враг, лес и ты сам. Молодой пехотинец по ночам стонал во сне, звал мать. Юный связист, осиротевший на земляка, ходил пришибленный, и Лыков таскал его за собой, как старший братишка, подкармливал из своей доли, занимал делом — и тем, должно быть, спасал обоих. Сапёр держался ровно, по-стариковски, ничему уже не удивляясь, и эта его спокойная основательность была отряду опорой не хуже командирской. А Воронин приглядывал разом за всеми, читал каждого, как читал когда-то своих солдат в прежнем своём бытии, и подставлял плечо там, где вот-вот могло надломиться.