— Да, — кивнул Евгенич.
— Где другие? — с нажимом повторила Лена. — Улицы. Склады.
— Нельзя говорить, — ответил он. — Указом Сената Российской Империи от 24 декабря две тысячи двадцатого года частная собственность является…
— Тихо, — остановила его Лена. — Просто скажите, где еще обрабатывают акрий.
— Согласно новой дворянской реформе…
Лена закатила глаза.
— … Таким образом, собственность графов Медведевых охраняется статьями…
Евгенич хоть и оставался ходячим (да что там — сидячим) трупом, а законы знал. Он мог не помнить, как умер, мог вообще уже соображать через раз, но «выбить» из него показания получалось той еще задачкой. Хотя что тут удивительно? Перед ним стоит следователь в форме. Ведет допрос чуть ли не по всем стандартам СИЗО. Да у него в крови от такого брыкаться!
— Лен, — обратился я, взяв следователя под руку. — Дай я попробую.
И, не дожидаясь ответа, занял ее место.
Посмотрел в сверкающие изумрудом глаза. Сказал:
— Ты меня помнишь. Анальгин. Ты дал мне анальгин.
Евгенич смутился, задумался.
— Ложь, — промямлил он.
Тогда я продолжил:
— Трудоголики. Шрам. Добыча руды. Обработать трудоголиков. Генка. Генку помнишь?
— Генка! — воскликнул Евгенич.
— А меня теперь вспомни. Ты меня обработать не смог. Сказал мятежей больше не устраивать. Дал мне анальгин от головы.
— Генка сказал — подкидыш.
— Подкидыш! Да. Вспомнил, значит.
— Вспомнил, — как бы удивительно для самого себя сказал Евгенич.
— А теперь слушай, Евгенич. Вчера тебя пытались убить.
— Взорвать, — кивнул он.
— Знаешь кто? Скорее всего ваши же, медведевские. Может такое быть?
— Может. Может.
— Ага. Сегодня, Евгенич, тебя сжег неизвестный одаренный. Убил тебя.
— Не мог. Я под арестом.
— Смог. На расстоянии, не знаю как. Мы тебя через некроманта оживили.
На этих словах Отто сильно напрягся. Возможно, я сказал что-то неправильно, но так я видел хоть какой-то шанс.
— А где я? — спросил Евгенич, словно вообще ничего не видел. Возможно, так оно и было.
— Ты в безопасности, но время твое уходит.
— Плакать хочу.
— Понимаю. Это… тяжело.
— Плакать хочу.
— Ты можешь помочь…
— Плакать хочу! — повысил тон Евгенич, но крика не случилось, горло у него было осипшим, звуки хрипели, захлебывались.
— Соболезную тебе. Последнее желание. Последнее слово. Слышал такое? Передать кому-то что-то?
— Пить.
— Это можно устроить. Но сперва ты ответишь на мои вопросы. Кто и за что мог тебя убить?
— Медведе. Медведевы.
Опа. Вот так вот просто. Без догадок, версий, перечислений. Для едва соображающего трупа — прямо веское заявление.
— За что?
— За тебя.
— Меня?
— Что не проверил. Не пресёк. Дар твой.