— Видимо, я должен сказать, что это очень благородно с вашей стороны…
— Никакого благородства, — отрезала Миронова. — Вы обещали больше доказательств по беспределу Медведевых, и мы будем ждать. Но «Белая стрела» уже задаёт много вопросов. Оставлять вас здесь мы больше не можем, сокрытие преступника, знаете ли…
Не стал уточнять, что за «Белая стрела», мне и самому засиживаться у Мироновых было ни к чему. Сделали они для меня удивительно много… Впрочем, а я для них? Подкинул «дровишек» про медведевский криминал, помогал отбиваться от тварей Прорыва, при воспоминании от которых до сих пор стыла кровь. Кажется, у рода Мироновых было что-то, что можно назвать честью, и ради этого они даже были готовы ходить по лезвию закона. Ничего при этом не нарушая.
Однако разговор с Мироновой получался скомканным, недосказанным, напряжённым. И дело было не во мне. Она провожала меня к выходу и попутно сказала:
— Не знаю, когда и при каких обстоятельствах мы увидимся снова. Но я бы настоятельно рекомендовала вам заняться собой.
— Я вроде и так стройный, — удивленно ответил я.
— Вашим даром. Необузданная сила гораздо опаснее её отсутствия. Удивлена, что вас никто не обучил самым базовым вещам. И не говорите мне о недавней инициации. Теорию никто не отменял.
Она как будто бы не верила словам о том, что никакого рода за мной нет, некому меня обучать. Или считала, что это не оправдание — и была права. Незнание законов не освобождает от ответственности, а неумение пользоваться даром не освобождает от возможности этим даром самого себя и загубить.
На том и попрощались. Я остался предоставлен самому себе, стоя на полутемной улице. Без гроша в кармане, зато полный решимости.
Добрёл до ближайшего таксофона, снял трубку. Убедился, что загадочный Атлас не желает со мной поговорить, хотя чувство слежки не покидало. Как же он говорил? Чтобы связаться, жать много девяток. Так и сделал. После определённого количества девяток гудок в трубке сменился на белый шум, затем шум притих, и до меня донеслись голоса. Много голосов. Они были тихими, едва слышными — некоторые, впрочем, звучали погромче. Голоса принадлежали подросткам. «Кто ещё в эфир вошёл?», — отчётливо расслышал я вопрос среди гама непрерывной болтовни. Кто-то диктовал номер, кто-то смеялся. А вот потом — звуки исчезли, их заменил Атлас:
— Полегчало?
— А должно?
— Понятия не имею. Силу ты выместил. Как, наверное, догадываешься, Медведевы живы и на свободе. А твои попытки их подразнить только…
— Это была необходимая мера, — перебил его я, — чтобы Тамбовские и Мироновы постигли мою значимость и ценность.