Де Порто — крупный малый, шире в плечах даже того рыжего, которого я оглушил во время битвы за стену — поднялся и, держась за живот, прокричал:

— Пришел без О’Нила! Принес мне сотню ливров! Благодарю!

Гасконцы запричитали, кто-то засмеялся — но в основном среди мушкетёров. Ко мне тут же подбежал Планше. Его подбородок маслился от жира, в руке слуга держал здоровенную куриную ногу.

— Этот почтенный господин, — заговорил он с набитым ртом, указывая куриной ногой на де Порто. Как и в прошлый раз, в этом «почтенном господин» слышалось скорее «пройдоха» или «мошенник». — Заключил пари на сто ливров, что вы продадите вашего пленника месье графу!

— Ничего удивительного, — парировал здоровяк. — У месье де Рошфора железная хватка.

Так, стоп. Если де Порто не говорит «граф», значит он тоже граф? Или он просто пользуется привилегией королевского мушкетера? Или это не так работает? Для меня этот вопрос был ужасно сложным, особенно первое время. Но хуже всего, то, что ответ на него мог привести меня к дуэли. Или повешенью.

— Тогда, боюсь, — я подошел к столу, и налил себе вина. — Вы должны сто ливров. Месье граф лишь одолжил моего пленника на время, для допроса.

Тощий Пьер, на удивление прекрасно себя чувствующий, рассмеялся и похлопал меня по плечу. Я осушил кружку с вином и налил себе новую.

— Скольких мы потеряли и как дела у Бержерака? — спросил я у Пьера, усаживаясь на скамью.

Тощий помрачнел.

— Семеро осталось в Аррасе, — ответил он. — Еще один помер уже тут. Пятеро ранены, среди них парижанин.

— Жить будет?

— Пуля попала в легкое, — пожал плечами Пьер. — В руках Господа всё, но к цирюльнику его уже свезли.

— Какой там цирюльник, — влез Планше. Он подал нам блюдо с каким-то невероятным количеством мяса и овощей. Я в своей прошлой жизни не видел столько еды, на одной тарелке. К блюду тут же потянулись со всех сторон гасконские луки. Я тоже схватил кусок чего-то жирного. Оказалось свиная рулька, но я не жаловался. Мушкетер, сидевший напротив меня, вытащил запеченную луковицу. Впрочем, вгрызся он в неё с таким смаком и удовольствием на лице, что и он явно ни о чём не жалел.

— Простой коновал, — продолжал Планше, забирая со стола пустую бутыль с вином. Как бы невзначай, в его руке оказался ещё один кусок мяса. — Мы с его батенькой стояли под Лез-Авене. Он мне ногу зашил криво.

— Тебе сколько лет вообще, подлец? — спросил Пьер.

Планше замялся.

— Я ж почем знаю, маменька не считала, — ответил он. — Ну тридцать точно есть, господин.

Я схватил его за руку. Планше не стал вырывать её, но посмотрел на меня очень странно. Я подтянул его к себе и спросил, достаточно тихо, чтобы слышал только он.