— Благодарю, месье, — слуга ещё раз оглядел дом, но не нашёл ничего полезного. Мы покинули гостеприимных хозяев, но по дороге к лагерю, я спросил ещё раз.

— Голод, Планше.

— А что голод? Случается.

— Часто? — хотя, я уже догадывался, что ответил слуга.

— У вас бабка от него померла, у меня первая жена и все братья, — пожал плечами Планше. — Жизнь такая.

— Почему?

Слуга остановился. Солнце уже садилось, и в алых лучах я, кажется, наконец-то смог разглядеть его возраст. Морщин было мало, но глаза Планше вдруг стали впалыми и печальными. Кожа скорее серая, чем загорелая. Крепкий, не ниже меня, но зубы и ногти если не почернели, то близки к этому. Он смотрел на меня долго, а потом сказал:

— Я бы тоже так хотел. Забыть всё.

— Планше, пожалуйста. Я только избавился от де Бержерака, мне не нужен ещё один поэтический талант.

— Что вы хотите услышать, месье?

— Почему толстяк считает, что раз придут французы, то придёт и голод.

— Потому что мы платим десятину церкви, — пожал плечами слуга. — А потом ещё вам. И Королю. И за аренду земли тоже. И работать должны на вас, по месяцу в год, бесплатно. И когда в город выезжаем. И если из Гаскони выезжаем. А земля сто лет как мёртвая.

Планше сказал всё это холодно, без злости или обиды.

— Жизнь, месье, — продолжил он. — Прямо как сказал тот испанец. Чупа полас.

— Сколько тебе лет?

Снова пауза. Закатный луч скользнул по лицу Планше, засверкали в сумерках выцветшие глаза.

— Я вас нянчил, месье.

Он был крепким, сильным и сохранил какую-то бешеную прыть. Мне вдруг вспомнились, как рассказывали про африканские племена на каком-то научпоповском канале на Рутубе. Мол, если приедешь туда, увидишь только молодых, крепких и красивых.

— У тебя большая семья?

— Вторая жена, две дочки и сын, — ответил слуга.

— А братья, сёстры?

Он сухо рассмеялся и махнул рукой. И так было понятно. Всё как в том ролике с Рутуба. Молодые, крепкие, подтянутые — потому что остальные умерли. Я положил руку на плечо Планше.

— Мы всё исправим, — твёрдо сказал я.

— Вы теперь ещё и мёртвых собрались воскрешать? — не понял меня слуга. Я улыбнулся. Качнул головой.

— Просто верь мне.

Планше кивнул, не задавая лишних вопросов. Мы вернулись в лагерь, и я сразу же отправил слугу спать. В конце концов, раз уж ценные сведения, добытые у мушкетёров, дотерпели до заката, они и до утра дотерпят.

Сам же я зажёг в своей палатке свечи и вернулся к своим нарисованным человечкам, домикам и рядам цифр.

Конечно же, не в моих силах было отменить налоги даже в родной Гаскони. И уж точно, я не мог воскрешать мёртвых. Но раз уж меня угораздило сюда попасть, надо хотя бы попытаться изменить этот мир к лучшему.