Глаза слепил фантастический поток света и огня — от драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах и мужских мундирах. Алмазы, рубины, сапфиры, изумруды, топазы и, конечно, бриллиантовые всполохи орденов, диадем и гарнитуров баснословной стоимости. И золото, очень много золота — мундирное шитье, сабли генерал-адъютантов, эполеты…

Да, взор туманила эта мишура, эта ослепительная лучистость, но рожи!.. Боже, какие рожи! Налитые от обжорства, красные от жары и с льстивыми взглядами, за которыми скрывалась скука и настоящие сканирующие аппараты — все подмечающие и очень критические.

Дам было немного, а тех, кто прибыл, нарядившись, как предписано повесткой, «в русское платье», красавицами не назовешь. Быть может, когда-то и были таковыми, но время брало свое. Жабьи подбородки, жирные руки, тусклые волосы. Еще и потом от них ощутимо попахивало. И тем не менее они не особо таили презрение к цветущей Юрьевской, а на меня поглядывали с еле скрываемой ехидцей.

Их спутники из числа высших сановников, камергеров с золотыми ключами в розетке и камер-юнкеров неопределенного возраста, служащих по дипломатическому ведомству и оттого очень гордых собой, склонялись в поклонах, выставляя на показ лысины в пигментных пятнах. Эти вели себя сдержаннее, хорошо прятали за показным равнодушием свое отношение к происходящему. Им было за что меня ненавидеть в этот знаменательный день. Любого возьми и обнаружишь земельные владения размером не меньше десяти тысяч десятин. Годовщина отмены крепостного права, вы серьезно? Да мы почти всего лишились, оставшись без рабов! Чуть не потеряли свое привилегированное положение! Вот что говорили их глаза, в которых случайно проскальзывали злые огоньки.

Концертный зал, Николаевский с одними военными, зал Петра Великого, где меня приветствовали дипломаты, Гербовый, Фельдмаршальский… Я двигался неторопливо и думал о том, что этот прием — не только празднование юбилея реформы, но и напоминание о её неоднозначных последствиях. О том, что, как всякий крутой общественный перелом, она не могла пройти безболезненно. О том, что 19 февраля 1861 года решило одну проблему, но создало десятки новых. О том, что навязанный государством компромисс не удовлетворил ни помещиков, ни крестьян.

Последних особенно. Я помнил, как в Лисино прорвало людей, когда пошел честный разговор. И не забывал о том, что, если отбросить все частности, именно аграрный вопрос похоронил Империю.

Я оказался в теле Александра II, когда старая Русь активно вымирала, а новая только зарождалась, причем в довольно уродливых формах. Мне безумно хотелось задать иное направление этой новой Руси, но как это сделать, понимал плохо. Исторический опыт подсказывал: проникновение капитализма в деревню не проходит без острейших социальных конфликтов. Как их сгладить — вот вопрос вопросов!