Учитывая, что основной ветер дул с севера, последний участок должен пролететь легко, но то же самое я думал всего несколько дней назад.

Строить планы — смешить Бога.

В ту ночь мы сели с академиком спина к спине на нартах. И долго всматривались в темноту, слушая завывание ветра. Ветер заменил нам радио и все телешоу.

Играли в головах давно позабытые песни. Порой напевали строки вдвоём. Не сговариваясь, одновременно. Словно мозги настроились на один лад, и мы давно были одним целым организмом, который просто пытался выжить и выполнить последнюю функцию — добраться до подземного города.

Рукавицы гладили приклады. Чтобы спустить курок требовалось снять их, а затем, коснувшись курка, ощущать ледяной металл. Тот морозил истончившуюся кожу до костей.

Весь лишний вес ушел за три недели путешествия, растаял годами накопленный жир. Скулы на лицах заострились, глаза запали. Близилось истощение. Мы походили на голодающих спортсменов на сушке, хотя регулярно питались по циклу «завтрак-обед-ужин», почти не ограничивая себя. Отказались лишь от перекусов. На них банально не хватало сил.

Все силы уходили на борьбу с ветром бесконечные шестьсот километров. Именно столько по уверению академика занимала южная трасса между крупными городами от Улан-Удэ до Читы.

Подгоняемые страхом вездесущей радиации, мы летели не по ней (и ведь как назло, ни разу не дул южный ветер), а ритмично отмеряли шаги по её северной параллели. Пробирались среди лесов, заснеженной дороги и брошенных деревенек.

Работа, труд, выживание… Прошлые личности словно стирались. В голове стоял белый шум. Густой снег или яркое солнце были лишь фоном в этой борьбе, который уже ничего не значил.

Важны только шаги. Ноги, двигайтесь. Ветер, дуй!

«Восточный! Где же ты?»

Чтобы совсем не сойти с ума и избавить себя от мыслей встать на лыжи и бросив груз, уехать дальше от нарт, мы пытались поддерживать беседу в дороге.

Между диалогами порой проходило по часу. Мыслительный процесс сократился до минимума. Желание двигать губами пропало.

Всё, чего хотелось это упасть лицом в снег и больше не подниматься. Но Невельской словно чуял эту слабость и всегда находил, чем поддеть. «Придать импульса», как он говорил.

— А, что, Карлов, вас совсем не радует «особый русский путь»? — так он проверял, остались ли в нас силы или пора делать привал. — Двигаясь в валенках, тулупе и ушанке в едва двигающейся самоделке совсем не чувствуете себя богоизбранным? Или хотя бы отмеченным?

Я рассмеялся. Действительно, пробираться в этой глуши на чёрте чем ради человека, который всё это и устроил, было высшей степенью божественного юмора.