Ительмены жили не в городе, а чуть поодаль, на берегу замерзшей речки, в нескольких деревянных хижинах, крытых корьём и дёрном. Лишь над одной из них вился дымок. Другие строения казались пустыми, занесенными снегом по самую крышу. У входа в обитаемую хижину сидела на корточках старуха в меховой кухлянке и что-то мастерила из рыбьей кожи.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя.

Старуха подняла голову. Лицо ее, смуглое, изрезанное морщинами, было спокойным и равнодушным. Она гортанно и быстро что-то ответила на своем языке.

— Мы из гарнизона, — я показал на свои погоны. — Хотим поговорить с вашими воинами. С теми, кто сражался на Никольской сопке.

Она поняла. Не говоря больше ничего, старуха пропустила нас внутрь.

В углу тлел очаг, дым выходил в отверстие в потолке. Вдоль стен стояли нары, покрытые шкурами. На нарах сидели несколько мужчин, все в потрепанной меховой одежде. У одного, самого старого, рука была перевязана тряпьем. У другого голова. Третий, молодой парень с живыми черными глазами, вообще казался здоровым, только похудевшим.

Я не узнал их. Но мне сказали, что эта троица стояла на левом фланге у перешейка, когда мы отступали к стланику.

— Здорово, братцы, — сказал я, опускаясь на свободное место.

Мужчины переглянулись. Потом тот, что с перевязанной головой, ответил по-русски с сильным акцентом:

— Здравствуй, казак. Ты тот, кто с поварешкой у котлов? Наш знахарь сказывал.

— Он самый, — усмехнулся я. — Жданов.

— Много говорят о тебе, — кивнул ительмен. — Меня зовут Тынэ. Это мой брат, это Кынэ.

Тынэ кивнул в сторону парня с черными глазами.

— А это старейшина наш, Шарах.

Старик, сидевший в углу на почетном месте, слегка приподнял голову. Лицо его было сплошь покрыто татуировками. Черными линиями, спиралями и кругами.

— Шарах не говорит по-русски, — пояснил Тынэ. — Но он понимает.

— Я почему-то ждал, что имена у ительменов будут посложнее, — бесхитростно заявил Фёдор.

Гриша кивнул. Тынэ и Кынэ переглянулись, потом улыбнулись. Заговорил младший брат:

— Племена смешиваются, казак, многих крестят. Почти всех уже. Наши имена, не старые. Ытльа-тэ наша, мама то есть, анкальын.

Мое сердце словно пронзили иглой. Воспоминания о моей родной анкальын, или дочери моря, оставшейся ждать на Амуре, обожгли душу. Хотя чего я ожидал? Чукчи жили и на Камчатке, да и путешествовать могли на большие расстояния. Я тряхнул головой и выложил на нары берестяные туески, развернул.

— Это вам, от нас. Угощайтесь.

Кынэ первым протянул руку, взял леденец. Его лицо расплылось в улыбке.

— Сладко! — сказал он. — Как у коряков почти.