— Неси его! — крикнул Семён Иванович, подхватывая безногого на спину.

Мой одноногий оказался лёгким, будто подросток. Раненый вцепился мне в плечи, зашептал:

— Спаси, Господи, спаси.

Мы побежали. Вода догоняла. Я слышал, как она обрушивается на город, как все тонет в гуле и грохоте. Навстречу нам из темноты выскочил Тынэ с верёвкой. Он что-то крикнул на своём языке, потом по-русски:

— За мной! На сопку! Быстро!

Мы карабкались по скользким камням, цепляясь за протянутую верёвку. Одногогий на моей спине тяжело дышал, вцепившись в плечи. Сзади шлёпал по грязи Семён Иванович, таща своего раненого.

Стена воды спешила за нами, даже не думая останавливаться.

— Давай! — заорал Тынэ. — Хватайся, казак!

Мы ввалились на гребень, когда волна ударила в основание сопки. Внизу всё хрустело, ломалось и тонуло. Брёвна, лодки, обломки заборов. Всё закружилось в чёрной кипящей массе. Я упал на колени и перекрестился.

Семён Иванович рухнул на землю, тяжело дыша, и даже не попытался встать. Его безногий всё никак не мог прийти в себя, и только дрожал от ужаса. Я опустил своего одноногого на шкуру, которую подстелили женщины. Раненый открыл глаза, прошептал:

— Живой…

— Живой, — ответил я, вытирая лицо рукавом. — Живой, брат. Хорошо пробежались, да?

Раненый, сквозь слёзы, рассмеялся. Ко мне подошёл Григорий. Хлопнул меня по плечу, но ничего не сказал.

Утро выдалось хмурым, но безветренным. Океан, будто устыдившись вчерашнего буйства, лежал ровный и серый. На берегу уже копошились люди. Мы спустились и встали в цепочку от причалов до сухой земли: подавали уцелевшие доски, вытаскивали бочки с солониной, отвозили добро подальше от воды на ительменских нартах. Грязь чавкала под ногами, в воздухе пахло гнилой рыбой и мокрым деревом.

Фёдор, закатав штаны выше колен, стоял по пояс в ледяной воде и выуживал багром утопший ящик с патронами. Гришка крикнул ему:

— Эй, богатырь, не замёрз? А то, гляди, простудишься, Семён Иванович тебя клизмой лечить будет!

— А ты полезай, проверь! — рявкнул в ответ Фёдор, но в голосе его смеялось. — Только штаны сними, чтобы не замочить!

— Я и так голый! — засмеялся кто-то из матросов.

— Тогда покажи! — подхватили в цепочке.

Кынэ, промокший до нитки, возился с упряжкой, распутывая постромки. Его псы, успокоившиеся после вчерашнего, тыкались носами в мокрый песок, вынюхивая что-то съестное, и то и дело пытались стащить друг у друга какую-то рыбину.

Тынэ таскал брёвна вместе с нашими солдатами, а они беззлобно переругивались.

— Эй, камчадал, легче бери! — крикнул какой-то матрос, у которого бревно едва не выскользнуло из рук.