Над сопкой взметнулась пыль, посыпались мелкие камни. Где-то внизу, в городе, со звоном лопнули последние стёкла. Те немногие, что уцелели после бомбардировки. Затрещали брёвна, заскрипели нарытые крыши. Земля ходила ходуном, как палуба корабля в шторм. Я стоял на четвереньках, чувствуя, как вибрация поднимается от ладоней к локтям, к плечам, к зубам.

— Господи, спаси и сохрани! — запричитала какая-то баба.

— Молчать! — рявкнул Завойко, появившийся на гребне. — Стоять! Не бегать! Смотреть под ноги!

Толчки постепенно стихали, но земля не успокаивалась. Она дрожала мелкой, противной дрожью, как в лихорадке. И тут кто-то крикнул с нижней точки:

— Вода! Вода уходит!

Я поднял голову и посмотрел вниз. Бухта, ещё секунду назад полная чёрной воды, обнажала дно. Это было невероятно и противоестественно. Море отступало, как живое существо, сжимающееся перед прыжком. Песок, галька, ржавые якоря, обломки досок, всё это открылось нашим глазам.

— Вон! Вон она идёт! — закричал Гришка.

Чёрная стена, высотой с трёхэтажный дом, шла на Петропавловск. В темноте она казалась не водой, а движущейся горой, медленной и неумолимой. Моей единственной мыслью было: «Слава Богу, что детей генерал отправил на гребень самыми первыми и в город больше не пускал.»

— Все наверх! — заорал Завойко. — Выше! На самый гребень! Хватайте упавших, баб хоть на плечи закидывайте!

Мы бросились вверх по склону, цепляясь за камни, за корни чахлых берёз, за всё, что попадалось под руку. Кто-то упал, его подхватили, потащили дальше. Я услышал, как Фёдор крикнул: «Держись, мать!» и, судя по всему, выдернул из грязи какую-то бабу.

И тут я вспомнил.

— Семён Иванович! — закричал я, оглядываясь. — Где фельдшер?

Гришка, бежавший рядом, мотнул головой, тяжело дыша:

— В госпитале! Он сказал, что раненых не бросит! Там ещё двое, кого не успели вывезти!

— Двое⁈

— С одной ногой на всех! — как всегда не вовремя включилось мрачное чувство юмора Григория.

Я выругался сквозь зубы и рванул вниз, скользя по камням, сдирая ладони. Гришка что-то крикнул вслед, но я уже не разбирал слов.

Госпиталь стоял на пригорке, но слишком близко к берегу. Я влетел в дверь, когда пол уже ходил под ногами. Внутри было темно, пахло карболкой, кровью и ладаном, который отец Никодим оставил в прошлый раз. Семён Иванович, белый как мел, возился с двумя ранеными, которые не могли идти.

— Бросайте всё! — заорал я. — Уходим!

— Не брошу! — огрызнулся он, не оборачиваясь. — Помогай!

Мы схватили одного раненого (того, что без обеих ног) и выволокли на крыльцо. Волна неумолимо приближалась. Второй раненный, тот, что без одной ноги, сидел на койке и тихо шептал «Отче наш».