Из-за угла уцелевшей церкви вышел отец Никодим. Он был без рясы, в простой холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в чёрных, заляпанных глиной портах. Он нёс на плече тяжёлую доску, вторым концом которой волочил Семён Иванович.

— Батюшка, вам бы молиться, а не брёвна таскать, — сказал я, подходя.

Отец Никодим опустил доску на землю, вытер пот рукавом, который мгновенно стал мокрым и грязным.

— Мне Писание это в первую очередь велело! — Он усмехнулся, а потом, прикрыв глаза, процитировал. — Лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся.

Мы таскали доски, выпрямляли покосившиеся столбы, подпирали стены. Ительмены принесли свои топоры и тёсла, и работа закипела быстрее. Кто-то из солдат затянул тихую песню. Подхватили её и другие. Даже Кынэ, не зная слов, прищёлкивал языком в такт и даже притопывал.

Отец Никодим, присев передохнуть на бревно, достал из кармана краюху чёрного хлеба. Разломил пополам, одну половину сунул в рот, вторую протянул рядом сидевшему Тынэ.

— На, подкрепись. Ты сегодня больше всех мешки таскал.

Тынэ взял, откусил, поморщился.

— Кислый у вас хлеб.

— Зато сытный, — отец Никодим усмехнулся, хлебнул из фляги.

Тынэ промолчал, но доел хлеб, не оставив ни крошки. Потом достал из-за пазухи вяленую рыбу, разломил и протянул половину отцу Никодиму.

— На, подкрепляйся, поп. Твой хлеб без рыбы, не еда.

Отец Никодим взял, кивнул, перекрестился и откусил. Я улыбался, глядя на них, но к сожалению, не мог долго наслаждаться этой идиллической картиной.

Солнце поднялось выше, пригрело, и даже воздух стал мягче. Люди работали, перекликались, смеялись. К обеду расчистили проход к колодцу. Семён Иванович, оправившийся после вчерашнего, проверил воду. Опустил в ведро кружку, поднёс к свету, понюхал, потом осторожно отпил.

— Чистая, — сказал он. — Слава Богу, не засолило.

Я поставил котёл, заварил толкушу из рыбной муки, с тюленьим жиром и горстью сушёной черемши. Ительмены принесли вяленую рыбу и ещё какие-то корешки, которые они ели сырыми. Ели все вместе, сидя на брёвнах, макая сухари в горячий жир. Отец Никодим сидел в центре, благословил еду, и никто не спешил, не толкался.

К вечеру первую избу накрыли крышей. Не ахти какой, из сырых досок, кое-как подогнанных, с дырами, которые потом законопатят мхом. Но жить можно. Завойко, обходя работы, остановился, посмотрел на ительменов, на солдат да на попа с мозолями на руках.

— Молодцы, — сказал он. — Спасибо, братцы.

И пошёл дальше, не оглядываясь.

А мы остались. Фёдор, наконец, вылез из воды, синий, но довольный, и сразу направился к костру греться. Кынэ укладывал собак в нарту, готовясь к ночёвке, и тихо переговаривался с ними. Казалось, они понимали каждое слово.