— Всё, вы его грохнули? — спросил я у казаков.

— Дай Бог, — ответил Терентьев. — Ранили точно, но нужно проверить.

Мы переглянулись. Гришка вернул мне мой револьвер, Фёдор поправил съехавшую шапку, Ваня крепче сжал шашку. Кынэ, пригнувшись и дрожа, держал лук наготове.

— Прикройте, — бросил я и направился вперёд.

— Жданов, не глупи, — сказал Гришка, — Давай я пойду. Ты только что из воды, тебя судорогой скрутит в любой момент.

— Не торгуйся, — ответил я. — Прикрывайте.

Я шагнул вперёд, держа револьвер на взводе. Лёд хрустел под ногами. Ветер стих, и в этой тишине каждый мой шаг звучал слишком громко.

Толстяк лежал за своими санями, не двигаясь. Рядом на снегу темнело пятно ещё не успевшей замерзнуть крови. Револьвер валялся в нескольких шагах, стволом в снег.

— Эй! — окрикнул я. — Живой?

Ни звука. Тогда я подошёл ближе. И в этот момент толстяк открыл глаза.

— Ты сдохнешь тут со мной, казак, — прохрипел шпион и дёрнулся, выхватывая из-за голенища нож.

Из-за ледяной ванны, моё тело слушалось не так хорошо. Гриша оказался прав, я не успел выстрелить. Толстяк полоснул меня по руке, лезвие распороло рукав, зацепило кожу. Я выронил револьвер, отшатнулся, поскользнулся на льду и упал на спину. Шпион навалился сверху, придавил коленом грудь и занёс нож.

— Гришка! — заорал я.

Грохнул выстрел. Шпион дёрнулся, но ножа не выпустил. Пуля сбила ему шапку, опалив волосы. Я успел ударить его снизу в челюсть. Голова толстяка дёрнулась в сторону, но он удержался и уже был готов занести нож для последнего удара.

— Бей! — крикнул кто-то.

Я ударил снова, на этот раз нос. Тот хрустнул и мне в лицо брызнула кровь. Я перехватил руку с ножом за запястье, рванул в сторону, сбросил с себя. Мы покатились по льду, обмениваясь всё новыми и новыми ударами.

— Стоять! — рявкнул Гришка, но стрелять уже не мог. Мы с толстяком сплелись в злобном клубке и уже не могли расцепиться.

Я ухватил шпиона за ухо, дёрнул на себя. Он взвизгнул и я врезал ему лбом в переносицу. Глаза негодяя закатились, хватка ослабла. Я вывернулся, навалился сверху, наконец-то выбил нож из его рук и прижал голову шпиона ко льду.

— Вяжи! — крикнул я.

Подбежал Терентьев, помог скрутить. Фёдор держал на прицеле. Кынэ на руках перенёс раненного старшего брата в сани, принадлежавшие шпиону.

Я сел на лёд, тяжело дыша. Рука горела, из разрезанного рукава сочилась кровь, но рана была неглубокая. Тулуп превратился в лохмотья.

— Живой? — спросил Гришка, кивая на пленника.

— Живой, — ответил я.

— Узнал его? — со смехом спросил Терентьев. — Или до сих пор не разглядел?