— Отец говорит, что ты сильный, — перевёл он. — Что твоя душа не простая. Что тебя послали духи.

Господи, я надеялся, что хотя бы на Камчатке я отдохну от духов и волшебства.

— Я сам себя послал, — буркнул я в ответ.

— Духи посылают тех, кто не боится, — сказал старик вдруг по-русски. Я вздрогнул. — Ты не боишься, казак. Это значит, что духи хотели познакомить тебя с моим сыном.

Я не ответил.

Накормив, меня вывели из яранги и отвели в пустую, стоявшую на отшибе. Внутри было холодно и темно, к тому же сильно пахло псиной. Очага не было. На земляном полу лежала куча прелых шкур. Мне развязали руки, дали кружку горячей воды и ушли, приставив снаружи часового.

Я сидел в темноте, слушал, как за стенами воет ветер и перекликаются собаки. Где-то за ярангами ревели олени, кто-то рубил дрова, женщины переговаривались у костров.

Первые дни в плену слились в однообразную череду. Я сидел в своей яранге, слушал, как за стенами воет ветер, и считал дни до прихода ответа. Часовой сменялся каждые несколько часов, но никто не заходил внутрь, только изредка просовывали руку с деревянной миской, полной жирной похлёбки, и кружкой горячей воды.

На третий день я решил, что хватит сидеть сложа руки. Когда мне принесли еду, я попросил поговорить с Чавчу. Совсем молодой часовой понял меня с трудом, но кивнул.

Чавчу пришёл под вечер. Он откинул полог, вошёл, сел напротив, положив руки на колени.

— Скучаешь, казак?

— Скучаю, — ответил я. — Дай мне работу.

Он удивился.

— Ты мой заложник. Зачем тебе работа?

— Затем, что сидеть без дела с ума сойдёшь. И потом, — я усмехнулся, — я не привык даром есть чужой хлеб.

Чавчу посмотрел на меня долго, потом улыбнулся.

— Хорошо. Завтра пойдёшь со мной к оленям.

Утро началось задолго до рассвета. Чавчу разбудил меня, когда звёзды ещё горели ярко, и подал меховую кухлянку до колен, сшитую из оленьих шкур шерстью наружу. Я натянул её поверх своего тулупа, надел на ноги мягие торбаса из камуса.

Стадо паслось в низине, за сопкой. Самцы (их Чавчу назвал хорами) стояли отдельно, важно поводя головами, самки копытили наст в поисках ягеля. Запах стоял специфический, но я справился.

Чавчу свистнул, и два пастуха в кухлянках подошли к нам.

— Попробуй перегнать, — насмешливо сказал тойон, кивнув на стадо.

Я взял шест. Работа оказалась тяжелее, чем я думал. Олени, несмотря на свои размеры и стать, оказались пугливыми и всё шарахались от незнакомца, норовили уйти в сторону. Я бегал по снегу, размахивал шестом, ругался сквозь зубы. Пастухи посмеивались, но помогали.

К полудню я выдохся. Мы присели на корточки у костра, который развели прямо на снегу. Чавчу достал из-за пазухи деревянную миску с вяленой олениной и кусок сырого нерпичьего жира.