— Ешь, — сказал он, протягивая мне.

Я отломил кусок жира, положил в рот. На вкус он был слишком уж солоноватым, но я жевал и не морщился. Чавчу смотрел на меня, усмехался.

— Ты не похож на других русских.

— Чем же?

— Толстяк ваш побрезговал.

— Ну ты сравнил, — ответил я. — Он трус и предатель. А хороший человек от хорошего угощения никогда не откажется.

Чавчу засмеялся.

— Ты знаешь, что такое быть вождём? — совершенно невпопад спросил он.

— Догадываюсь.

— Ну так расскажи, догадливый ты мой.

— Это когда ты отвечаешь за всех. Когда твои люди спят, а ты нет. Когда они едят, а ты думаешь, где взять еду завтра. Когда они воюют, а ты знаешь, что каждый погибший на твоей совести, — ответил я.

— Верно, — сказал Чавчу и уставился в костёр. На его лицо легла тень печали и усталости.

— И как ты с этим справляешься? — спросил я, скорее чтобы поддержать тойона.

— Мне помогает Кутх, — он коснулся костяной фигурки ворона с расправленными крыльями. — Он даёт мне силу. И мои люди верят в меня.

— А если они перестанут верить?

Чавчу помолчал.

— Тогда я умру. Но не от стрелы или копья. От одиночества.

Мы долго сидели молча. Ветер стих, и в долине стало тихо. Только олени изредка ревели да собаки перекликались вдалеке.

— Ты объединил семь родов, — сказал я. — Это много. Но ты хочешь большего?

— Я хочу, чтобы мой народ выжил, — ответил Чавчу. — Нас осталось мало. Мы пострадали сильнее всех, когда сто лет назад пришли луораветлан. Много наших женщин добровольно стали матерями для ительменов и алеутов, потому что наших мужчин убили.

— А что англичане? — спросил я. — Они дают тебе оружие. Чего они хотят взамен?

Чавчу усмехнулся.

— Они хотят, чтобы мы мешали вам. Чтобы вы думали о нас, а не о войне с ними. Я знаю это. Но мне всё равно. Пока у меня есть ружья, я могу защищать свой народ.

— А если они предадут тебя?

— Все предают, — сказал Чавчу. — Рано или поздно. Вопрос только в том, когда.

Дни шли. Я помогал пасти оленей, чинил упряжь, учился запрягать собак. Корякские женщины сначала косились на меня, но потом привыкли. Старуха, жена старика-отца, даже научила меня шить. Грубыми стежками, толстой иглой из оленьего рога. Я сшил себе рукавицы, кривые и неловкие зато теплые.

Чавчу часто звал меня в свою ярангу. Мы пили чёрный, кирпичный чай и говорили.

— Ты считаешь себя справедливым? — спросил я однажды.

— Нет, — ответил он. — Я считаю себя нужным. Справедливость — это для тех, у кого есть время думать. У меня нет времени. Я делаю то, что должен.

— И что ты должен?

— Защищать свой народ. Любой ценой.

— Даже если это цена твоей души? Я знал одного человека. Хорошего вождя, но он лишился души, чтобы защитить свой народ. В конце концов, его племя отвернулось от него.