Я молча кивнул в ответ. Спорить перед боем — плохая примета.

Мы вышли задолго до рассвета.

Ездовые собаки бежали бесшумно, словно серые призраки, а нарты мягко, с еле слышным шелестом скользили по твёрдому утреннему насту. Я сидел на головных санях рядом с Чавчу, намертво сжимая в руках трофейное британское ружьё.

Алексей Алексеевич ехал на вторых санях, с ним четверо молодых корякских воинов с гарпунами и такими же британскими ружьями. Старший из них, сутулый, жилистый мужик с лицом, глухо изрезанным оспой, всю дорогу хранил гробовое молчание и только изредка, короткими рывками поправлял ремни на упряжке.

— Он боится? — негромко спросил я у Чавчу, перекрывая свист ветра.

— Он воин, — не оборачиваясь, ответил тойон. — Воинам не чужд страх. Но они умеют завязывать его в узел где-то в животе. Сегодня он убьёт, или убьют его.

К расщелине мы добрались к полудню, когда блёклое зимнее солнце едва выбралось из-за острых пиков. Место было создано самой природой для убийства. Глубокий, извилистый проход между чёрными базальтовыми скалами, наполовину занесённый слежавшимся снегом. Сверху угрожающе нависали каменные козырьки, с боков круто забирали вверх склоны, густо заросшие узловатым, непроходимым кедровым стлаником. В самом узком месте проход сужался так, что вряд ли разъехались бы двое нарт.

— Упряжки останутся здесь, — скомандовал Чавчу, указывая на глубокую ложбину далеко за скалами, чтобы лай не выдал нас. — Воины займут позиции на склонах и будут ждать моего сигнала.

— Какого сигнала? — деловито осведомился Алексей Алексеевич.

— Когда половина их колонны войдёт в расщелину, я свистну в костяной манок, — объяснил Чавчу. — Мы не стреляем первыми. Бережём порох. Сначала пусть полетят камни с козырьков. Сломаем им кости и строй. Только потом, когда они испугаются, начнем стрелять. Больше нам носатые пули не подарят.

— А если они пустят вперёд дозоры и не пойдут всем скопом?

— Пойдут, — оскалился Чавчу. — Они же белые господа. Они уверены, что мы прячемся по юртам и дрожим.

Мы рассредоточились, растекаясь по склонам, словно тающий снег. Я залёг за массивным, обледенелым валуном на левом скате. Рядом со мной, почти слившись сукном кухлянок с грязным снегом, устроились двое коряков с заряженными ружьями. Справа и чуть выше позицию занял штабс-капитан. Он сбросил рукавицы, разложил перед собой запасную обойму к револьверу и проверил затвор неизвестно откуда взятого кавалерийского карабина.

Я готов был покляться, что у Алексей Алексеевича его не было ещё утром!

— Спокойно, Жданов, — долетел до меня его приглушённый баритон. — Выдыхай. Как в старые добрые времена на Амуре.