— Доброе утро, — с улыбкой сказал Семирадский, оглядывая нас. — Выспались?

— Да, — ответил я. — Пётр Иванович, мы придумали испытание. Простое и честное.

— Какое же?

Я кивнул Кынэ. Тот достал из-за пазухи сложенный вдвое листочек. Покрутил его в воздухе, потом убрал обратно.

— Здесь внутри буква, всего одна. Кынэ не знает русской грамоты и не подскажет вам, что за буква, — сказал я. — Если вы нам её назовёте, мы признаём вашу силу.

Улыбка шарлатана стала только шире. Он смотрел на нас как на неразумных детей, которых ему было жалко. От этого ещё сильнее выбешивал, но я держал себя в руках. Подозвал к себе Барса, опустился рядом с ним на корточки, потрепал по загривку.

— Не буду, — сказал вдруг Семирадской.

— Почему? — спросил Гришка. — Боитесь?

— Не боюсь, молодой человек, — спокойно ответил Семирадский. — А потому что это бессмысленно. Духи не читают буквы. Буквы, это изобретение людей для людей. В мире духов нет плоскостей и нет чернил. Там только, звуки, запахи и прикосновения.

Он повернулся к общине и повысил голос:

— Прикосновения! Вы знаете, как наши предки передавали мысли? Не слепыми буквами, а узелковым письмом. Узел завязывали и смысл переходил от одного к другому. Духи чувствуют узел, его тепло, его тяжесть. Но буквы на бумаге полны лжи. Это мёртвый знак для мёртвого мира.

Аркадий закивал. Эльвель слушала, раскрыв рот.

— Вы хотите заставить меня читать мёртвые знаки, — продолжал Семирадский, глядя на меня. — Это не магия. Это гадание. Цыгане на ярмарках так развлекают публику. Я не цыган.

— А что вы предлагаете? — спросил Терентьев, скрестив руки на груди.

— Живой разговор, — ответил Семирадский. — Я сяду с вашим проводником лицом к лицу. Он будет думать о чём-то сокровенном.

— Вы просто будете подглядывать и угадывать, — сказал Гришка.

— Вы будете смотреть. В упор. И сами решите, угадал я или нет.

Община загудела. Аркадий выступил вперёд:

— Это честно! Пусть Учитель покажет свою силу!

— Учитель! Учитель! — подхватили несколько голосов.

Я посмотрел на Гришку, на Терентьева. Ситуация была патовая. Если мы откажемся, община решит, что мы струсили. Если согласимся, то придётся играть на его поле.

— Соглашайся, — тихо вздохнул я, глядя на Кынэ. — Другого выхода нет.

Кынэ побледнел, но кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Сядете лицом к лицу.

— Тогда начнём, — улыбнулся Семирадский и указал на бревно у костра. — Прошу.

Кынэ сел на бревно напротив Семирадского. Мы с Барсом остались чуть поодаль, но так, чтобы иметь хороший обзор и наблюдать за нашим проводником. Гришка встал за спиной у Кынэ и не отрывал глаз от шарлатана. Терентьев отошёл в сторону, наблюдать за общиной.