Слово «лихорадка» в порту, где все боятся тифа и оспы, действует безотказно. Хозяин даже отшатнулся.

— Не тревожьтесь, — успокоил я его. — Заразы, думаю, нет. Обычная простудная горячка, перемерз в дороге. Но человек он у меня в услужении, и я не хочу морить его в одной комнате с собой, а тем более тревожить ваших почтенных постояльцев. Приличный дом, приличная публика. Да и сам подхватить болезнь не хочу. Я подыщу ему отдельный угол поблизости, где буду его навещать и лечить. Так спокойнее всем.

Хозяин рассыпался в благодарностях. Немецкая чистоплотность, немецкая забота о порядке, все как он и ожидал от герра доктора.

Комнату я искал сам, полдня, обходя ближние улицы с видом озабоченного хозяина. Мне нужен был не любой угол, а угол с окном, глядящим левее нашего, за тот проклятый пакгауз, на главную гряду складов. Пришлось походить. В двух местах окна выходили не туда. В третьем хозяйка оказалась слишком любопытна, такая в первый же вечер станет носить больному бульон и совать нос куда не следует. Мне это было ни к чему.

Нашлось на третьей улице. Каморка на втором этаже над лавкой, отдельный вход с заднего двора, хозяин глухой старик, которому лишь бы платили. Из узкого окошка открывалось как раз то, что нужно. Пути, а за ними, как на ладони, склады. Не угол, а самая их середина, ящики, скирды, бочки, все кучами или длинными правильными рядами. Я постоял у этого окна минуту и понял: вот оно. То самое, чего не хватало.

Заплатил вперед, не торгуясь, и в тот же вечер перевез туда Густава. Довез в наемной повозке, укутанного, с саквояжем и одним из наших кофров, того, что потяжелее. Больного слугу с вещами хозяина никто на улице не разглядывал. Мало ли, немец возит своего лакея лечиться. Дело житейское.

В каморке я помог ему занести кофр и поставить у окна. Воздвиженский снял очки, оглядел свое новое жилье, тесное, темное, пропахшее чем-то непонятным. Потом отодвинул на палец занавеску и посмотрел на склады.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Отсюда достану. Прямо в середину.

— Достанете, — сказал я. — Теперь бьем с двух сторон. Я из нашего окна по углу, вы отсюда по ящикам. Разом.

Он кивнул. Мы обо всем сговорились еще раз, до последней мелочи, кто за чем следит и что делает после. А после у обоих было одно: бросить все и уходить из города вместе с теми, кто побежит.

Я оставил ему воды, еды и второй ключ от каморки. Потом вышел, поднял воротник и пошел к себе. Один. Впервые за много дней мы разошлись по разным крышам, и от этого сделалось тоскливо. Пока мы были вместе, все было спокойней. А теперь между нами лег почти весь порт, полный японцев, и каждый оставался сам за себя.