Дома я запер дверь, сел у окна и стал ждать. Все было готово.

Ждать пришлось двое суток. Я сидел у окна, выходил ненадолго на улицу, возвращался и снова садился. Отправил для отвода глаз в Германию несколько писем — дескать, договариваюсь о поставках и прочем. Спалось так себе. Пару раз в день пробирался к Воздвиженскому, узнавал, как там самочувствие больного Густава. Тот пока не выздоравливал. Для этого было еще не время.

На вторую ночь под окнами загремели сапоги, и я похолодел. Японцы пошли по домам. Слышно было, как в соседнем дворе стучат в дверь, как лает разбуженная собака, как хозяин что-то торопливо объясняет. Обход. То ли искали кого-то, то ли просто проверяли всех подряд, кого война согнала в порт. В такие дни гарнизон всегда нервничает и хватает без разбора.

Я успел спрятать все лишнее. Когда застучали ко мне, я вышел заспанный, в халате, с лампой, и разыграл законное возмущение уважаемого немецкого врача, которого будят среди ночи. Японский унтер (или какие у них здесь звания), с которым были два солдата, по-немецки не понимал ни слова, а паспорт и вид рассерженного герра доктора подействовали. Он что-то буркнул, козырнул и вышел. Я запер за ним дверь и еще долго сидел в темноте, слушая, как солдаты уходят дальше по улице. Пронесло. Но я лишний раз понял, как мало нужно, чтобы все рухнуло.

Утром пошел к Воздвиженскому, холодея от мысли, что старик-хозяин скажет, что его забрали солдаты. Но нет, все хорошо. Больной слуга немецкого профессора — этим проверяющие вполне удовлетворились.

Западный край неба по ночам иногда вспыхивал далеким светом, и это были не зарницы. Мищенко со своим отрядом подтягивался ближе, передовые отряды что-то жгли. Я ложился с мыслью, что, может, это последняя ночь, а потом оказывалось, что нет.

Все началось ночью, еще до рассвета.

Далекий глухой удар где-то на западе, за городом. Потом второй. Потом покатило раскатами, часто, вперемежку, и я уже не считал. Пушки. Да, началось.

Город проснулся весь и разом. Внизу захлопали двери, застучали по лестнице, кто-то кричал по-китайски, кто-то по-японски. По улице пробежали, потом еще. Где-то заголосила женщина. Я приоткрыл штору и глянул на порт.

Там уже поднялась суета. У складов забегали, засвистели, солдаты бежали к западной окраине, туда, откуда била русская артиллерия. Часовые у дальнего угла, у моих дощатых сараев, тоже завертели головами. Потом многие часовые пропали — похоже, командиры переместили их на позиции.

Обстрел придвигался. Первый снаряд лег где-то на путях, я не увидел, только услышал и почувствовал, как дрогнули стекла. Потом рвануло ближе. На улице внизу началось то, что и должно было начаться. Люди побежали. С узлами, с детьми на руках, с тачками, на которые навалено барахло. Порт еще был целехонек, но люди бежали уже по-настоящему.