— Почти, — ответил он. — Дайте мне еще ночь.

Работал он по ночам. Днем в комнате все стояло как у обычных постояльцев: чемоданы, склянки, книги, докторский хлам напоказ. А ночью, когда дом засыпал, Воздвиженский запирал дверь, завешивал окно плотнее и садился к столу.

Те ракеты, что мы купили на базаре, из безобидной китайской забавы понемногу превращались в другое. Воздвиженский начинял их тем, что мы привезли с собой. Я старался в это не лезть. С меня хватит медицины, а с этим пусть господин Густав сам занимается. От меня здесь особой помощи не требуется. Даже направляющие для выстрела он сделал полностью сам.

Из нашего окна, надо напомнить, открывался край складов. Дощатые сараи, ряды бочек, всякая рухлядь под бумагой и брезентом. Даже керосиновые бочки на которые мы очень рассчитывали. Фонарей туда не провели, часовые проходили редко. Лучшего места, чтобы занялось, и не придумаешь.

Вот только это был лишь край. Угол. А главная масса, снарядные ящики, скирды сена, топливо, то есть все то, ради чего мы сюда лезли, лежало дальше, левее, вдоль путей. Из нашего окна туда было не достать. Мешал длинный пакгауз, он загораживал полпорта, как ставень.

— Отсюда я подожгу угол, — сказал Воздвиженский. — Скорее всего, хорошо подожгу. Но до складов с боеприпасом огонь может и не дойти. Далековато… Перекинется, если сильно повезет. А если не повезет, потушат этот угол, и все.

— Значит, одного окна мало.

— Мало. Бить надо с двух сторон разом. Отсюда по углу, и еще откуда-то оттуда, — он мотнул головой влево, за пакгауз, — по основному. Чтобы занялось сразу в двух местах. Из одной комнаты так не выйдет. Нужна вторая. С окном на ту сторону.

Я это и сам уже понял. Вопрос был только, как ее раздобыть, вторую комнату с нужным видом, и не насторожить при этом весь квартал.

Полночи я лежал и вертел это в голове. Немецкий доктор снимает второе жилье, зачем? Для склада товара? Глупо, товара у меня нет. Для приема больных? Тоже нелепо. Не за тем ехал.

А под утро придумалось само, и придумалось хорошо. Даже отлично, я потом сам себе удивлялся.

Утром я объявил, что Густав захворал.

Началось это еще накануне, я загодя подготовил почву. За ужином при хозяйском мальчишке, что убирал посуду, я громко попенял слуге на вялость и велел ему не дышать в мою сторону. Наутро Густав встал с постели уже с лицом больного человека. У него неплохо получилось. Ссутулился, ходил медленно, за столом сидел, уставившись в тарелку, и держался за бок. Я пощупал ему лоб при зашедшем хозяине, нахмурился и объявил, что у слуги жар и, похоже, лихорадка.